Когда он стал совсем мягким, он отошёл, взял полотенце, вытерся. Мы остались на коленях, голые, в балетках, с его спермой на лицах, на губах, на груди. Я смотрела на Свету и Марину — их лица были мокрыми, блестящими. Света улыбалась, облизывая губы. Марина смотрела в пол, но её язык тоже скользил по губам, собирая остатки. Я облизала губы. Вкус спермы остался во рту. Горьковатый, солёный, с металлическим оттенком. Я запомнила его навсегда.
— Завтра в шесть, — сказал он.
Мы кивнули. Он ушёл.
Мы стояли на коленях, не двигаясь. Потом Света рассмеялась — тихо, нервно. Марина подняла голову, посмотрела на нас. Я взяла их за руки.
Мы были вместе. Грязные, мокрые, с его спермой на лицах. Нас объединило то, о чём мы не говорили вслух.
Глава 2. Балет у шеста
Дни тянулись один за другим. Утром — балетная школа. Классика, дуэтный танец, история балета, музыкальная грамота. Преподаватели сменяли друг друга: строгая Марья Ивановна постановкой, вечно недовольный Олег Викторович по поддержкам, молодая Наталья Сергеевна по характеру. Мы занимались в больших светлых залах, разучивали па-де-де, отрабатывали прыжки, потели у станка. Это была обычная балетная жизнь. Я старалась быть лучшей, но внутри уже всё изменилось.
Я ждала вечера.
Потому что вечером был Алексей Петрович. Наш классный руководитель, бывший солист Большого. Он вёл у нас «факультатив по раскрепощению тела». Так это называлось в расписании. Приходили только мы трое: я, Света и Марина. Других девочек он не приглашал. Может, догадывались. Может, тоже проходили через это раньше. Я не знала.
Однажды я спросила Алексея Петровича, почему только мы. Он усмехнулся, посмотрел на меня в зеркало.
— Потому что вы — мои лучшие ученицы. У вас есть будущее. Я вижу в вас перспективу. А остальным... остальным достаточно станка и пачки.
Он сказал это спокойно, как о погоде. Я поверила. Мне хотелось верить, что он не просто пользуется нами, а действительно что-то в нас вкладывает. Что этот «факультатив» сделает нас великими балеринами. Что боль, стыд, сперма на лице — это часть большого искусства. Я была наивной. Но мне было восемнадцать, и он был моим кумиром.
Света, кажется, тоже верила. Марина молчала. Но она приходила каждый вечер. Значит, тоже верила. Или боялась признаться себе, что нет.
Мы собирались в том же зале, где днём разучивали арабески. Зеркала во всю стену, станок, паркет, запах канифоли. Никто больше не входил. Алексей Петрович закрывал дверь изнутри.
Сначала — обычная тренировка. Растяжка, прыжки, вращения. Но с каждым разом растяжка становилась всё откровеннее. Он поправлял нас, касался бёдер, задерживал руки на талиях. Потом команда: «Раздевайтесь». Мы снимали трико, оставались в одних балетках. Никто не краснел, не отворачивался. Это стало ритуалом.
Потом начинались «специфические упражнения», как он их называл. Например, «растяжка в парах». Мы ложились на пол, он разводил нам ноги, заставлял держать позу, пока его пальцы скользили между нашими бёдрами. Или «упражнение на гибкость таза» — мы вставали на колени, прогибались назад, и он входил в нас сзади, проверяя, как глубоко мы можем принять его член. Он комментировал: «Хорошо, Галя. Твои мышцы уже привыкли. Света, ты напряжена. Марина, расслабься».
Мы уже знали привычки друг друга. Света любила, когда он брал её сзади, покусывая плечо. Она громко стонала, не стесняясь. Марина предпочитала медленно, почти не выходя, и тихо выдыхала, когда он замирал внутри. Мне он давал всё — вагину, анус, рот. Иногда по очереди, иногда сразу. Мы менялись, ждали, смотрели в зеркало на три голых тела в балетках. Он переходил от одной к другой, входил, выходил, снова
Рент