новой вещью. Я сняла джинсы, свитер, осталась в белье. Надела балетки — завязала ленты крест-накрест, как учили в школе. Потом корсаж, потом пачку. Фатин зашуршал, зашелестел. Я поправила юбку, встала перед зеркалом.
Из зеркала на меня смотрела балерина. Грудь обтянута телесным корсажем, соски чуть проступают. Талия тонкая, юбка пышная, до середины бедра. Ноги в балетках, ленты крест-накрест. Волосы распущены, макияж яркий. Я была красивой. Не стриптизёршей — балериной.
Зоя заглянула в дверь.
— Готова? Музыку подобрали. Чайковский. «Лебединое озеро».
Я выдохнула.
— Готова.
Я вышла на сцену. Софиты зажглись мягко, золотисто. Зал был полон — я слышала голоса, смех, звон стаканов. Но когда заиграла музыка, всё стихло.
Первые аккорды — знакомые до боли. Я подняла руки в подготовительное положение, встала в первую позицию. Балетки на ногах, пачка шуршит.
Я начала танцевать. Адажио. Медленно, плавно. Я делала арабески, батманы, кружения. Моё тело помнило каждое движение. Я была не в клубе — я была в балетном классе, на сцене, где угодно, но не здесь. Я закрыла глаза на секунду и представила: зеркала, станок, запах канифоли. Алексей Петрович смотрит из угла, поправляет осанку.
Я открыла глаза. В зале — темнота, только блики от софитов. Но я видела их. Мужчины в первом ряду замерли, открыв рты. Я улыбнулась.
Я подошла к краю сцены, подняла руки, замерла. Потом медленно расстегнула корсаж. Пальцы дрожали, но я не торопилась. Пуговица за пуговицей. Корсаж упал на пол. Моя грудь открылась. Я прикрылась руками на секунду, потом убрала их.
Зал выдохнул. Кто-то свистнул.
Я продолжила танцевать. Уже без корсажа. Фатин щекотал грудь, балетки скользили по полу. Я кружилась, запрокидывала голову, чувствуя, как соски твердеют от воздуха и взглядов. Мои руки скользили по животу, по бёдрам, поднимались к груди. Я сжимала соски, отпускала, проводила по ним пальцами.
Потом я взялась за пачку. Сняла её медленно, под музыку. Сначала ослабила завязки, потом спустила вниз. Фатин зашуршал, упал к ногам. Я осталась в одних балетках и пеньюаре — прозрачном, почти невидимом.
Я танцевала «Умирающего лебедя». Нет, не так — я была умирающим лебедем. Мои руки дрожали, ноги подкашивались, я падала на колени, вставала, снова падала. Пеньюар развевался, открывая мои бёдра, живот, грудь. Я чувствовала, как ткань скользит по коже, как она почти ничего не скрывает.
Я опустилась на пол, выгнулась, запрокинула голову. Пеньюар распахнулся, я осталась совсем голой, только балетки на ногах. Музыка стихла. Тишина.
А потом зал взорвался. Аплодисменты, свист, крики. Деньги летели на сцену. Купюры падали на пол, на меня, на балетки. Я лежала, голая, в одних балетках, и улыбалась. Я была балериной. Даже здесь. Даже сейчас.
Я встала, поклонилась, собрала деньги. Пошла за кулисы.
Зоя стояла, скрестив руки на груди.
— Неплохо, — сказала она.
Я кивнула, вытерла пот со лба.
— Там тебя ждут, — она кивнула в сторону вип-комнат. — Приват. Клиент заказал тебя.
Я замерла.
— Что за приват?
Зоя усмехнулась.
— Ты не знаешь? Тебя не просветили?
Я покачала головой.
— Отдельный кабинет. Танцуешь только для него. Одна. Клиент сидит в кресле, ты — почти вплотную. По правилам ему можно смотреть, но трогать запрещено. Клиент платит клубу, а тебе — три тысячи плюс чаевые, если даст. Отказ не принимается.
Внутри всё сжалось.
— Я не...
— Ты хочешь здесь работать — работай, — перебила Зоя. — Менеджеры уже сказали «да». Твой выход.
Она развернулась и ушла, оставив меня стоять посреди коридора.
Я смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на дверь вип-комнаты. За ней горел тусклый свет. Сердце колотилось где-то в горле. Я вспомнила балетный класс, Алексея Петровича, его пальцы, его член. Вспомнила, как я стояла на коленях,
Уборка...