Тишина. Он молчал несколько секунд, потом достал из кармана деньги, положил на столик.
— Это тебе, сверх, — сказал он. Голос низкий, спокойный, но с хрипотцой.
Я взяла. Две тысячи чаевых. Плюс три, которые заплатит клуб. Пальцы дрожали, когда я забирала купюры.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул, не улыбнувшись. Встал, поправил пиджак и вышел, не оборачиваясь.
Я осталась одна. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от страха, от напряжения, которое накопилось за эти минуты. Я выдохнула, накинула пеньюар и вышла.
Зоя ждала в коридоре.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально, — сказала я.
Я прошла в раздевалку, села на стул. Сняла шпильки. Посмотрела на деньги в руке. Две тысячи чаевых. Плюс три от клуба — пять тысяч за приват. Совсем неплохо.
Второй выход в зал был тоже в балетном костюме. Пачка, корсаж, балетки. Чайковский. «Лебединое озеро». Зал замер. Я танцевала, как учили. Адажио, арабески, кружения. Моё тело помнило каждое движение. Я была не в клубе — я была на большой сцене. Софиты светили мягко, золотисто. Я сняла корсаж, потом пачку. Осталась в одних балетках и прозрачном пеньюаре. Танец умирающего лебедя. Я падала на колени, вставала, снова падала. В конце замерла на полу, голая, только балетки на ногах.
Зал взорвался. Аплодисменты, свист, деньги полетели на сцену. Я собрала купюры, поклонилась и ушла за кулисы.
Зоя встретила меня с сигаретой.
— Хорошо. Там тебя ждут, — она кивнула в сторону вип-комнат. — Приват. Клиент молодой, мажор. Заказал тебя после твоего «Лебедя».
Я не стала спорить. Переодеваться не стала — осталась в балетках, чулках и прозрачном пеньюаре. Корсаж и пачку сняла. Трусики я так и не надела после сцены. Так и пошла — голая под пеньюаром, только чулки и балетки.
Я толкнула дверь вип-комнаты. Та же маленькая комната, красное кожаное кресло, полумрак. На столике шампанское, уже открытое, и бокал. Пахло дорогим парфюмом и немного потом.
В кресле сидел парень. Лет двадцать, не больше. Худой, светлые волосы, дорогой пиджак, галстук сбит набок. Он смотрел на меня нетерпеливо, даже жадно. Глаза блестели — не то от выпивки, не то от возбуждения.
— Давай, — сказал он. — Танцуй. Как на сцене.
Я подошла ближе. Заиграла музыка — опять Чайковский, но в какой-то клубной обработке, с глубокими басами, от которых вибрировал пол.
Я начала танцевать. Арабески, кружения, наклоны. Пеньюар развевался, открывая мои бёдра, живот, грудь. Он смотрел не отрываясь. Я чувствовала его взгляд — горячий, нетерпеливый, он скользил по моему телу, задерживаясь на сосках, на чулках, на том месте, где под пеньюаром ничего не было.
Я сняла пеньюар. Осталась в одних чулках и балетках. Голая. Мои соски затвердели, торчали вперёд. Я провела руками по груди, сжала их, отпустила. Он выдохнул.
Я кружилась перед ним, наклонялась, проводила руками по бёдрам, по чулкам. Подходила почти вплотную, так, что он мог бы дотянуться, но не трогал. Правила запрещали. Но его глаза говорили, что он хочет.
Он уже не скрывал. Расстегнул брюки, достал член. Он был твёрдым, длинным, с влажной головкой, которая блестела в полумраке. Я смотрела на него и продолжала танцевать. Мне было неловко, но я не остановилась.
Он начал дрочить. Быстро, жадно, сжимая член у основания. Я видела, как его рука двигается вверх-вниз, как головка набухает, становится тёмно-розовой. Я чувствовала его запах — возбуждение, пот, молодость.
Мне было интересно. Я видела это впервые. Не в порно на экране, а вживую — как мужчина доводит себя до пика, глядя на меня. Я продолжала танцевать, извиваться, показывать ему свою
Выключи дождь и выключи свет