Надя иногда заходила в гости. Мы пили чай, болтали о школе. Она не спрашивала про клуб, я не рассказывала. Однажды она спросила: «Ты не жалеешь?» Я ответила: «О чём?» Она не уточнила. Я тоже.
Жизнь шла. Я танцевала на сцене, училась у станка, сосала за деньги в приват комнатах. Иногда мне казалось, что это сон — слишком яркий, слишком грязный, слишком настоящий. Но утром я просыпалась в своей светлой студии на двадцать четвёртом этаже, смотрела в белый потолок, слушала, как за окном шумит Москва, и понимала: нет, не сон. Это реальность. Моя реальность.
Я не жаловалась. Не прокручивала в голове варианты «а что, если бы». Я просто вставала, шла в душ, пила кофе и ехала в академию. Или в клуб. Или в магазин за новыми чулками. Всё смешалось в одну длинную, бесконечную ленту дней, где балетки соседствовали со шпильками, а вкус спермы уже не казался страннее утреннего кофе.
И я принимала это. Без стыда, без сожалений. Только тело, только танец, только деньги. И где-то глубоко, в самом дальнем углу, который я редко открывала, сидела маленькая девочка в розовых балетках. Она смотрела на меня серьёзными глазами и молчала. Она просто ждала...
***
После очередного танца в «Алмазе» меня позвал Аркадий. Я зашла в его кабинет, ещё не успев накинуть пеньюар — так и стояла перед ним в белых кружевных трусиках, белом кружевном бюстгальтере, белых ажурных чулках до середины бедра и белых шпильках.
Аркадий сидел за столом, крутил в руках ручку, смотрел устало. На столе — беспорядок: бумаги, пепельница, чашка с остывшим кофе. Пахло табаком и его одеколоном.
— Садись, Галя, — сказал он.
Я села на стул напротив, положила ногу на ногу. Чулки блестели в свете настольной лампы. Он посмотрел на мои бёдра, потом в глаза.
— Есть интересное предложение, — начал он. — Раз в месяц. Элитный свингер-клуб. Ты и ещё две девочки из наших. Там не только танцы. Нужно будет и интимные услуги.
Я дёрнулась.
— Я не проститутка, — сказала я. Голос прозвучал резче, чем я хотела.
— Не кипятись, — он поднял ладонь. — Триста тысяч. Люди приличные. Не быдло какое-нибудь. Без сюрпризов — никто не обидит, не ударит, не сделает больно. Просто игра. Спектакль для богатых.
Триста тысяч. Я быстро прикинула. Аренда, мама, жизнь — остаётся почти двести. За одну ночь. За несколько часов. Я зарабатывала столько в клубе за месяц, если повезёт. А тут — одна ночь.
Я помолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. «Триста тысяч» крутилось в голове, перекрывая страх. Потом сказала:
— Ладно. Когда?
— В следующую субботу. Я вышлю адрес, встретят. — Он сделал паузу, поиграл ручкой, отложил её в сторону. — Но раз ты уже здесь...
Он откинулся на спинку кресла, расстегнул ширинку. Достал член — ещё мягкий, лежал на бедре, обвисший, безжизненный, как усталая змея. Я смотрела на него без удивления, без брезгливости, без страха. Всё уже было. И не раз. И не с ним одним. И не в этом кабинете.
Аркадий ждал. Не торопил. Знал, что я не уйду.
Я вынула изо рта жевачку — мятную, пластинку, которую жевала, чтобы перебить запах табака во рту. Прилепила её к краю стола, подальше от бумаг, чтобы не прилипла к пальцам. Встала на колени перед ним. Ковёр был жёстким, синтетическим, но я привыкла к любым полам.
Он не сказал ни слова. Просто положил руку мне на затылок. Не давил, просто держал. Я наклонилась. Взяла его член в рот. Он был тёплым, чуть солоноватым на вкус, пахло
В ящике