остались те же — я протёрла их салфеткой, они блестели. Поверх накинула короткий пеньюар — бледно-розовый, шёлковый, не застегнула.
Я посмотрела на себя в зеркало: готова. Грудь под кружевом, чулки блестят, шпильки сверкают. Пеньюар почти ничего не скрывает. Я взяла сумку и вышла из ванной.
В коридоре никого не было. Только музыка уже играла в зале — медленная, тягучая, с басами. Я прошла к сцене, встала за кулисами. Там стоял Сергей, курил, глядя в телефон.
Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах я не увидела ничего — ни удивления, ни жалости. Только усталость. И вдруг я поняла. Поняла, почему он не хотел, чтобы Надя здесь танцевала. Потому что знал. Знал, через что ей пришлось бы пройти. Через этот обряд. Через этих двоих. Через унижение, которое ты принимаешь как данность, потому что деньги нужны больше, чем стыд. Он не хотел для неё этого. А я сама сюда пришла.
— Твой выход через пять минут, — сказал Сергей, отворачиваясь.
Я кивнула. Встала у края сцены, за тяжелым бархатным занавесом. Вдохнула, выдохнула. Закрыла глаза и ждала...
Глава 4. С широко закрытыми глазами
Прошло три месяца. Три месяца пятниц и суббот, ночных смен, приватных танцев, минета за десять тысяч, спермы на лице и денег в сумке. Я привыкла. Ко всему.
Балетный образ — пачка, корсаж, балетки — надоел не только мне. Через пару недель после моего первого выхода Аркадий вызвал меня в кабинет. Не раздеваться — поговорить. Сидел за столом, крутил в руках ручку, смотрел устало.
— Галя, кончай с этим балетом, — сказал он. — Мужикам уже надоел этот образ. Танцуй как все. Им нужно мясо.
Я не спорила. Им виднее. Да и пачку стирать не хотелось — она сохла сутки, фатин терял форму, кололся, а после стирки его приходилось заново распушать руками, чтобы он не сбивался в комки. Корсаж вечно сползал с плеч, балетки натирали мозоли до крови. Я кивнула и пошла переодеваться.
Теперь мой выход выглядел так: на мне — белые ажурные чулки до середины бедра, белые кружевные трусики, такой же белый кружевной бюстгальтер с глубоким вырезом и короткий белый пеньюар из прозрачного шёлка. Шпильки — белые, с тонкими кожаными ремешками. Выхожу под медленную музыку, пеньюар развевается, чулки блестят. Начинаю танцевать — плавно, текуче, как учили в балетной школе, но без арабесков и пируэтов. Только бёдра, только руки, только взгляд в зал.
Снимаю пеньюар — медленно, под музыку, перекидываю через плечо. Остаюсь в бюстгальтере, трусиках и чулках. Кружусь, наклоняюсь, провожу руками по груди, по животу, по бёдрам. Зал смотрит, не дышит. Потом расстёгиваю бюстгальтер — одним движением, лямки падают с плеч. Придерживаю чашечки руками, играю с залом — то открою, то закрою. Потом убираю руки. Бюстгальтер падает на пол. Моя грудь открыта. Я провожу по ней пальцами — соски уже стали твёрдыми. Сжимаю, отпускаю.
Потом снимаю трусики — круговыми движениями бёдер, медленно, чтобы каждый мужик запомнил. Остаюсь в одних чулках и шпильках. Голая. Танцую дальше — шпагаты, прогибы, вращения. Моё тело знает, что делает.
Мужикам нравится. Я вижу по их глазам, по тому, как они бросают деньги на сцену. Им не нужна балерина. Им нужна я — голая, мокрая, дрожащая от напряжения. Им нужна та, кто не стесняется, кто улыбается, даже когда внутри пусто.
Я не спорила. Я танцевала как все. Но лучше. Потому что я была балериной. И это никто не мог отнять. Даже когда я снимала трусы под попсу.
Меня развозили на чёрной Тойоте по четырём клубам: «Алмаз», «Бриллиант», «Сапфир», «Рубин». В каждом
Действие воды