Она указывала на постаменты — круглые, как отрезки античных колонн, тёмного мрамора, чуть ниже метра высотой. Некоторые постаменты были заняты, другие пустовали — Королева расставляла нас по свободным.
На занятых уже стояли мужчины. Я насчитала полдюжины. Молодые, в самом соку — стройные, с гладкой кожей, с рельефной мускулатурой, которая перекатывалась под кожей, когда они меняли позу. На них были такие же прозрачные белые туники, как у нас, до пола, но под ними угадывались тела — плоские животы с кубиками, узкие бёдра, тёмные треугольники внизу. Конусов у них не было — я заметила это сразу. Их туники просто струились по телам, ничего не скрывая.
Один из танцоров выделялся даже на фоне остальных — чернокожий, огромный, с мощными плечами и широкой грудью. Под прозрачной туникой просвечивался внушительный член, даже в спокойном состоянии заметный. Я на секунду задержала на нём взгляд.
Тоже танцоры, поняла я. Но им не вставляют конусы — среди гостей есть женщины, и эти парни явно для них.
Королева подвела меня к свободному постаменту. Я взобралась на него — мрамор был холодным, гладким. Она посмотрела на меня снизу, чуть склонила голову, оценивая позу.
— Выше голову, — сказала она. — Плечи расправь. Тунику поправь, чтобы складки легли ровно.
Я послушалась. Приподняла подбородок, расправила плечи, одёрнула край прозрачной ткани.
— Хорошо, — сказала Королева. — Ты статуя. Ты искусство.
Я кивнула.
Недалеко от меня я увидела Жанну. Она стояла на своём постаменте, опустив глаза в пол, и я заметила, как дрожат её пальцы, сжимающие край туники. Стриптизёрша, а смущалась — как в первый раз. Или дело было не в наготе, а в том, что нас разглядывали.
Публики — почти сотня. Мужчины и женщины — это было сразу видно по фигурам, даже под плотными белыми туниками. У всех на глазах — белые маски, на головах — капюшоны, наброшенные глубоко, почти скрывающие лица. Они двигались между постаментами, останавливались, рассматривали, перешёптывались. Белые фигуры в полумраке казались призраками. Я не видела их лиц — только рты, иногда улыбающиеся, иногда поджатые. Анонимность делала их взгляды необычными. Странное чувство — когда тебя рассматривают, а ты не видишь, кто именно.
Между ними сновали официантки — тоже в масках, но без капюшонов, в очень коротких плотных белых туниках, едва прикрывающих ягодицы. Они разносили подносы с бокалами и маленькими тарелками, бесшумно скользили между постаментами, иногда останавливались, чтобы гость взял напиток. Их лица скрывали маски, но ноги были открыты — стройные, в босоножках на низком каблуке, чтобы легче двигаться.
В центре зала стояло белое пианино. За ним сидел пианист, тоже в маске, но единственный здесь в белом концертном костюме — строгом, с блестящими лацканами. Пальцы легко скользили по клавишам, и музыка лилась тихая, мелодичная, почти невесомая — что-то из классики, но в лёгкой джазовой обработке. Она не заглушала шепот гостей, а лишь обволакивала его, делая происходящее похожим на сон.
Обстановка вдруг напомнила мне один из любимых фильмов — «С широко закрытыми глазами» с Томом Крузом и Николь Кидман. Там тоже были маски, полумрак, богатые люди в странных костюмах, ритуалы, от которых становилось жутко и любопытно одновременно. Только тогда я смотрела на это со стороны, а теперь стояла в центре такого же действа — голая, с конусом внутри.
Я простояла около получаса. Ноги затекли, босоножки на высоких каблуках впивались в ступни, но я старалась не шевелиться — статуя же. Только когда ко мне подошли двое мужчин в белых туниках и молча протянули руки, помогая слезть, я выдохнула с облегчением.
Плановый осмотр