за руки — бережно, почти невесомо — и повели через центральный зал. Мы двинулись между постаментами. Половина из них уже опустела — девушки исчезли, и только тёмный мрамор напоминал о том, что ещё недавно они стояли здесь, как живые статуи. Остальные замерли в тех же позах, провожая нас взглядами. Мы прошли мимо мерцающих свечей и факелов с их ненастоящим, но таким убедительным огнём, бросавшим тени на высокие стены. В конце зала, под одной из арок, я увидела проход в боковые помещения и невольно замедлила шаг, вглядываясь в открытые дверные проёмы. Оттуда доносились приглушённые звуки — стоны, шепот, ритмичные шлепки, смех.
В одном из залов, освещённом мягким красноватым светом, я увидела трёх танцовщиц из нашей команды. Тех самых, с кем мы вместе мылись в душе и вставляли конусы, чьи голые тела я мельком видела в раздевалке. Теперь они стояли на коленях на полу вокруг круглой тумбы, затянутой тёмной тканью. Все три были совсем голые — туники сняты, лица открыты, никаких масок, никакой защиты, только тела, которые знали, что делать.
Я узнала высокую брюнетку с длинными ногами и маленькой грудью — она сидела с прямой спиной, сосредоточенно облизывала головку члена, водила языком по кругу, словно вылизывала мороженое. Девушку с пышными бёдрами и тёмной кожей — та, подавшись вперёд, массировала языком ствол, проводила от основания до головки, сжимала губы, создавая вакуум, и мужчина под ней вздрагивал каждый раз, когда она отпускала. И рыжую с веснушками на спине — она склонилась ниже всех, ласкала яички мужчины, осторожно перекатывая их во рту, иногда замирая с закрытыми глазами, будто прислушивалась к себе.
На тумбе, на мягкой поверхности, лежал мужчина — на спине, раскинув руки в стороны, как распятый на невидимом кресте. Его белая туника была распахнута, маска закрывала глаза, балахон съехал, обнажая бледную грудь с редкими седыми волосками. Из-под маски виднелись седые волосы — густые, аккуратно зачёсанные назад, явно ухоженные. Пальцы его рук, раскинутых в стороны, двигались — перебирали край простыни, сжимали ткань, разжимали, снова сжимали. Он не торопил девушек, не командовал, не направлял. Просто лежал и принимал.
Три девушки склонились к его члену, и их головы почти соприкасались, образуя живой цветок с тремя лепестками. Член был полустоячим, но они работали с ним умело, без суеты — облизывали, вбирали в рот, массировали языками, дышали на него. Одна взяла головку в рот и сосала, ритмично втягивая щёки, её голова двигалась вверх-вниз, как маятник. Вторая водила языком по стволу, собирая прозрачные капли предэякулята, каждые несколько секунд поднимая глаза на лицо мужчины. Третья ласкала яички, осторожно перекатывая их во рту, втягивая и выпуская, касаясь языком тонкой кожи.
Они делали это не спеша, слаженно, словно исполняли давно отрепетированный танец, где каждая знала свою партию и не сбивалась. Их движения были медленными, почти медитативными — какое-то древнее действо, ритуал поклонения, в котором не было места суете и пошлости. Только ритм, только дыхание, только тепло.
Мужчина тихо постанывал, сдерживаясь, — звуки вырывались из его горла приглушённо, как будто он боялся спугнуть момент. Казалось, он старался не кончить слишком быстро, наслаждаясь каждой секундой, каждой сменой ритма, каждой новой лаской. Пальцы его уже не просто перебирали простыню — они вцепились в неё, побелели на костяшках.
Одна из девушек — рыжая с веснушками — подняла глаза и посмотрела прямо на меня. На секунду наши взгляды встретились — и я увидела в её глазах пустоту. Не усталость, не боль, не удовольствие. Спокойную, глубокую, профессиональную пустоту. Она делала это не потому, что хотела. Не
поворот в мою жизнь