Женщины-зрительницы стояли вокруг и смотрели — в полумраке, сквозь маски, тяжело дыша. Те, кто ещё не попробовал, ёрзали на месте, расстёгивали свои туники, гладили себя сквозь ткань. Я видела, как одна из них запустила руку под распахнутую полу и не вынимала её несколько минут, глядя на танцора. Другая — та, что уже отселась, — поправляла волосы, облизывала пересохшие губы, но взгляд её был прикован к члену, который продолжал свою безостановочную работу.
Я остановилась в дверях, заворожённая. Конус внутри пульсировал в такт моему сердцу. Внизу живота снова стало влажно — я чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как становится скользко между ног. Мои соски затвердели, ткань прозрачной туники натирала их при каждом вдохе. Я хотела остаться. Я хотела убежать. Я не знала, чего хотела больше.
Я вышла в главный зал, проходя мимо белого рояля. Пианист играл мелодичную, тягучую музыку — что-то из классики, переложенное на джаз, с глубокими басами и лёгкими, летящими верхними нотами. Его пальцы легко скользили по клавишам, не останавливаясь ни на секунду. Казалось, он мог играть с закрытыми глазами, не глядя на ноты. Я смотрела на него, думая о желаниях, пытаясь разобраться в себе — что я чувствую, что мне нужно, зачем я здесь. Но не успела.
Чьи-то сильные мужские руки схватили меня за талию — горячие, уверенные, пальцы сжали бёдра так, что на коже останутся следы. Развернули и наклонили вперёд. Я упёрлась ладонями в полированную крышку белого рояля — дерево прохладное, гладкое, пахнет воском и старым лаком. Сзади мужчина задрал мою прозрачную тунику, оголив ягодицы. Ткань задралась выше поясницы, и прохладный воздух коснулся голой кожи.
И тут же его член вошёл в меня — резко, глубоко, сразу до конца. Я вскрикнула от неожиданности, но не от боли. Он был не очень большим, но твёрдым, упругим, в презервативе — скользком, туго натянутом. Ногти царапнули полировку рояля. Я сжалась вокруг него, привыкая к заполнению.
Я стояла лицом к лицу с пианистом. Нас разделяли только клавиши и его руки, которые продолжали своё дело. Он поднял глаза от клавиш — медленно, без спешки — и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Его глаза были спокойными, усталыми, как будто он видел это тысячу раз. В них не было осуждения, не было возбуждения, не было удивления. Только тихое, профессиональное любопытство. Но он продолжал играть, не сбиваясь ни на секунду, даже не сбавляя темпа.
Сзади мужчина двигался ритмично, не спеша, глубоко. Каждый его толчок заставлял меня чуть подаваться вперёд, ближе к пианисту. Ладони скользили по полированной крышке рояля, пальцы то сжимались, то разжимались в такт его движениям.
Его бёдра шлёпали по моим ягодицам с мягким, влажным звуком — я слышала его даже сквозь музыку, даже сквозь стук собственного сердца. С каждым толчком его лобок ударялся о пробку конуса, вставленную в меня — твёрдую, гранёную, бриллиантовую. Каждый удар толкал конус глубже, заставляя его двигаться внутри меня в такт толчкам. Я чувствовала, как силикон скользит, как пробка давит на вход, как гранёная поверхность касается чувствительных краёв.
Это было странное, острое ощущение — член в вагине, конус в заднем проходе, и между ними только тонкая перегородка, которая вибрировала от каждого движения. Два ритма, два источника давления, два центра удовольствия — и я между ними, как натянутая струна.
Прозрачная туника трепетала на груди, тонкая ткань щекотала соски, которые стали твёрдыми, почти болезненно чувствительными. Я смотрела на пианиста — его глаза были спокойны, даже равнодушны, пальцы бегали по клавишам, не сбиваясь, не ускоряясь. Музыка
Ванька-встанька