приподнял бровь — и всё. Ни улыбки, ни кивка, ни осуждения. Продолжал играть, даже не сбившись с ритма, как будто ничего не произошло.
Сзади мужчина вышел из меня — резко, одним движением. Я почувствовала, как он выскользнул, как презерватив прошуршал в последний раз, и сразу же по внутренней стороне бедра потекла тёплая влага — моя собственная, обильная, смешанная с остатками геля и смазки. Она стекала медленно, щекоча кожу, собиралась в крупные капли на колене, падала на каменный пол с тихим, почти музыкальным звуком. Плитка под ногами стала влажной. Я сжала бёдра, пытаясь остановить поток, но бесполезно — тело продолжало отдавать то, что накопилось за эти минуты: влага вытекала, подчиняясь гравитации, и я ничего не могла с этим сделать.
Он похлопал меня по ягодице — громко, смачно, на весь зал, как хлопают лошадь по крупу после хорошей работы. Я вздрогнула от неожиданности, от звука, который разнёсся под высокими сводами. Потом он, тяжело дыша, отошёл, шагнул в тень и растворился в полумраке. Я даже не видела его лица — мелькнули только сильные руки, смуглая кожа, запах пота и табака. И всё.
Я осталась стоять, опершись на рояль. Руки дрожали, колени подкашивались. Туника сползла на место, прикрыв ягодицы, но спереди всё было видно — ткань прилипла к мокрому животу, к влажным бёдрам. В полированной крышке рояля я видела своё отражение: растрёпанную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с мокрыми дорожками на щеках — то ли слёзы, то ли пот. Я не знала.
Пианист поднял глаза — и встретился со мной взглядом. Его пальцы продолжали своё дело, музыка текла ровно, спокойно. Он чуть кивнул — одобрительно? устало? равнодушно? — и опустил глаза обратно на клавиши.
Я выпрямилась, провела рукой по мокрым волосам, поправила тунику — бесполезно, ткань всё равно ничего не скрывала. Где-то в зале зааплодировали — один человек, потом другой, потом несколько. Я не оборачивалась. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Пианист смотрел на меня снизу вверх, чуть улыбнувшись уголками губ, и продолжал играть. Его взгляд говорил: «Ничего особенного. Просто ещё одна ночь. Просто ещё одна девушка. Просто ещё одна история».
Я кивнула ему — не знаю зачем — и пошла дальше, в полумрак, к новым залам. Босоножки цокали по камню, туника шелестела, конус внутри давил привычно. И я, наконец, поняла, чего хотела. Я хотела этого. Всего этого. Быть в центре, быть желанной, быть используемой, быть свободной быть использованной. И не чувствовать стыда.
Но влага на бедре высыхала, превращаясь в липкую, стягивающую кожу плёнку. Волосы выбились из пучка и прилипли к вискам. Тушь, наверное, потекла — я чувствовала лёгкое жжение в уголках глаз. Конус внутри, хоть и привычно, начинал доставлять неудобство — гель высох, и силикон тёрся о стенки уже не так гладко, как в начале вечера.
Пришлось снова идти в костюмерную.
Душевая была почти пуста. Кто-то заходил на пару минут освежиться, кто-то задерживался дольше. Ни очереди, ни суеты. Жанна вышла мне навстречу, закутанная в белое полотенце, с каплями воды на плечах. Кивнула, не улыбнувшись. Анжела сидела у зеркала, заново подводила глаза.
Я зашла в душевую. Скинула тунику, босоножки. Конус вынула — аккуратно, геля почти не осталось, пришлось потерпеть. Встала под горячую воду. Смыла с себя всё: пот, влагу, остатки чужих прикосновений. Намылилась гелем с головы до ног. Особенно тщательно — там, где ещё минуту назад был член.
Выключила воду, вытерлась. Достала свой конус — белый, с гранёной пробкой. Выдавила свежий гель, снова ввела. Натянула тунику, застегнула босоножки.
В зеркало на меня смотрела чистая, свежая девушка.
Варежка