Макияж пришлось восстанавливать почти с нуля — я подвела стрелки, нанесла тушь, поправила тональный крем. Волосы собрала в новый пучок — выше, туже, чтобы не мешали. Блеск для губ — последний штрих.
Я выдохнула, посмотрела на себя в последний раз и пошла обратно.
Главный зал снова гудел жизнью. Постаменты пустели — их время прошло. Теперь все перемещались свободно, смешиваясь с гостями, которые тоже уже давно сняли туники или распахнули их настежь, обнажая тела. Девушки — новые, свежие, с новыми конусами — появлялись из костюмерной и сразу вливались в общую круговерть. Я узнала не всех, некоторые лица мелькнули и исчезли, растворились в толпе белых масок.
Музыка сменилась. Пианист играл теперь быстрое, ритмичное — джазовые стандарты с глубокими басами и летящими верхами. От этой музыки хотелось двигаться, раскачивать бёдрами, закрыть глаза и отдаться ритму.
В боковых залах продолжались свои представления. Я заглянула в один — там, на тумбе, сидел на краю мужчина в маске, его белая туника распахнута настежь, член стоял твёрдо, влажная головка блестела в полумраке. Перед ним на коленях стояла женщина — тоже в маске, туника распахнута, грудь открыта. Она делала ему минет медленно, почти лениво, словно у неё было всё время мира. Проводила языком по головке, обводя её по кругу, потом вбирала в рот, сжимала губы, вынимала, снова вбирала. Мужчина положил руку ей на затылок — не давя, просто держа, его пальцы перебирали её волосы.
Я смотрела на её руки — тонкие, с длинными пальцами, на которых блестели золотые кольца. Маникюр — идеальный, французский. Женщина-гостья, поняла я. Не из наших. Одна из тех, кто пришёл сюда смотреть, кто заплатил за вход, кто обычно сидит в креслах с бокалом шампанского. Но сейчас она стояла на коленях на каменном полу, и это никого не удивляло.
Рядом стоял другой мужчина в такой же распахнутой тунике — ждал своей очереди, прислонившись к тумбе. Он терпеливо гладил свой член сквозь ткань, медленно, не торопясь, наблюдая за происходящим. Глаза его за маской были прикованы к губам женщины, к тому, как она двигала головой. Иногда он тихо постанывал, но не торопил, не подгонял — только сжимал член сильнее, когда она брала особенно глубоко.
Когда первый мужчина застонал громче, запрокинул голову, сжал пальцы на её затылке, женщина выпустила его член изо рта. Облизала губы, вытерла подбородок ладонью, сглотнула — и повернулась ко второму. Тот шагнул ближе, и она взяла его в рот, даже не передохнув, даже не выдохнув. Просто переключилась, как механизм.
Мужчины переглянулись через её голову, перебросились парой слов — я не расслышала, музыка глушила, — но оба улыбнулись. Довольные. Спокойные. Как будто обменялись мнением о хорошей покупке.
Я пошла дальше, не останавливаясь.
В следующем зале, прямо на полу, на груде бархатных подушек — чёрных, бордовых, измятых — лежала на спине женщина-гостья. Её маска сбилась набок, обнажив закрытые глаза, раскрасневшуюся щёку и влажную от пота шею. Туника задралась до пояса, ноги были широко раздвинуты. Над ней на четвереньках стояла другая женщина, тоже в маске, её лицо было скрыто, но я видела, как двигается её голова — ритмично, глубоко. Она вылизывала первую между ног, не спеша, методично, как будто пила из источника. Её язык скользил по влажным складкам, входил внутрь, выходил, кружил вокруг клитора.
Пальцы лежащей женщины были сжаты в кулаки, вбиты в бархат подушек с такой силой, что побелели костяшки. Ноги дрожали, бёдра сжимали голову той, кто был сверху. Она кончала — я видела по тому, как выгнулось её тело дугой, как замерли пальцы, как затих воздух
Шофер