лилась ровно, как будто ничего особенного не происходило. А меня трахали сзади, на глазах у десятков масок, и конус внутри пульсировал в такт мужскому члену, отдаваясь глухими толчками где-то в основании позвоночника.
Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как презерватив натягивается при каждом толчке — резина скользила по влажным стенкам, чуть шурша, чуть холодя. Головка касалась самых глубоких мест, куда не доставали ни пальцы, ни игрушки. От каждого толчка у меня перехватывало дыхание, и я выдыхала с тихим, сдавленным стоном. Моё тело отвечало мгновенно — внутри нарастало горячее, тугое, нестерпимое, как будто кто-то накачивал меня изнутри жидким огнём. Я смотрела в глаза пианисту, он смотрел на меня. Пальцы его не останавливались, музыка лилась ровно, спокойно, механически — и в этом контрасте было что-то гипнотическое: идеальный порядок на белых клавишах и полный хаос в моём теле.
Сначала никто не обращал внимания — в этом зале постоянно что-то происходило, и ещё одна девушка у рояля никого не удивляла. Но постепенно гости начали останавливаться, поворачивать головы. Я чувствовала их взгляды на своей спине, на задранной тунике, на ягодицах, которые вздрагивали от каждого толчка. Взгляды были тяжёлыми, липкими, они скользили по моей коже, как прикосновения. Кто-то подошёл ближе, рассматривая, наклонив голову. Кто-то перешёптывался, указывая пальцем. Кто-то просто стоял и смотрел, расстегнув тунику и гладя себя, не стесняясь. Я слышала влажные звуки — несколько человек уже дрочили, глядя на меня.
Мужчина за моей спиной ускорился. Его дыхание стало чаще, тяжелее, толчки — жёстче, глубже. Теперь он входил с силой, почти с размаху, и я поддавалась вперёд, удерживаясь на руках, чтобы не удариться лицом о рояль. Я сжималась вокруг него каждый раз, когда он входил — непроизвольно, на автомате. Конус внутри пульсировал в такт, добавляя остроты, и каждый толчок отзывался сразу в двух местах: спереди и сзади, два центра, два источника, две волны, которые накладывались друг на друга.
Я чувствовала, как оргазм поднимается откуда-то из самой глубины, из того места, где встречались два проникновения — член в вагине и конус в анусе, — два ритма, два давления, которые никогда не работали вместе так интенсивно. Раньше я кончала только от клитора или от вагинальных ласк. Но здесь, сейчас, всё было иначе — оргазм поднимался медленно, тягуче, как жидкая лава, заполняя каждую клетку, каждый миллиметр кожи.
Я смотрела в глаза пианисту. Он чуть прищурился, наблюдая за моим лицом — за тем, как оно меняется, как я закусываю губу, как мои зрачки расширяются, как пот выступает на лбу. Он видел всё. И продолжал играть. Его пальцы летали по клавишам, извлекая сложные, красивые аккорды, которые становились фоном для моего распада.
И меня накрыло. Оргазм пришёл неожиданно, резко, как удар — выгнул спину дугой, заставил оторвать руки от рояля и вцепиться в воздух, пальцы сжались в кулаки. Я закричала — негромко, хрипло, но в тишине между тактами мой крик прозвучал отчётливо, как выстрел в пустом зале. Я сжималась вокруг члена несколько раз подряд — судорожно, ритмично, как сердце, — чувствуя, как головка конуса давит изнутри в самый пик, добавляя новое, острое измерение, как гранёная поверхность царапает чувствительные стенки, превращая удовольствие в почти боль. Волна за волной прокатывались по телу — горячие, долгие, заставляя дрожать ноги, сжиматься пальцы на ногах в босоножках, закатываться глаза под веки. Я кончила громко, долго, не стесняясь — глядя прямо в глаза пианисту, не отрываясь, не моргая, чувствуя, как каждая новая волна слабее предыдущей, но всё ещё тёплая, всё ещё живая.
Соседка-кокетка