заставляя его твердеть. Соски у Анжелы были тёмными, крупными, и они выделялись на бледной коже, когда она сжимала их. Другая рука скользила между ног — медленно, ритмично, без спешки, но с какой-то пугающей сосредоточенностью. Я видела, как двигаются её пальцы — два пальца, средний и безымянный, входили и выходили, а ладонь тёрлась о клитор. Она мастурбировала, не открывая глаз, как будто была одна в целом мире. Не для зрителей. Не для денег. Для себя.
А вокруг, на расстоянии вытянутой руки, стояли четверо мужчин в белых масках. Они расположились полукругом у края тумбы, туники распахнуты, члены твёрдые, влажные головки блестят в полумраке.
Они смотрели на неё, не отрываясь, как заворожённые — на её пальцы между ног, на её грудь, на её закрытые глаза, на её приоткрытый рот. И дрочили — кто медленно, проводя ладонью от основания до головки и задерживаясь на ней, сжимая; кто быстрее, почти исступлённо, с такой силой, что вены вздувались на руках и членах. Я слышала влажные звуки — шлёп, шлёп, шлёп, — смешанные с тяжёлым дыханием и иногда сдавленными стонами, которые мужчины не могли сдержать.
Анжела, не открывая глаз, чуть улыбнулась уголками губ — я заметила этот намёк, — и ускорила движения пальцев. Её бёдра чуть приподнялись от бархата, спина выгнулась, мышцы живота напряглись. Она не стонала — только дышала чаще, громче, и этот звук — низкий, грудной — наполнял зал, отражался от стен, смешивался с джазом, который доносился из главного зала.
Я стояла в дверях, замерев. Внизу живота снова стало влажно, склизко, трусики — если бы они были на мне — промокли бы насквозь. Конус внутри напоминал о себе твёрдым, инородным давлением, и я сжалась вокруг него, чувствуя, как влага вытекает.
Я видела и других наших девушек. Высокая брюнетка с маленькой грудью, которую я запомнила ещё в душе, стояла в углу зала, прислонившись к стене. Перед ней на коленях стоял мужчина и вылизывал её между ног, водил языком по влажным складкам, она запрокинула голову, её пальцы сжимали его маску.
Девушка с пышными бёдрами и тёмной кожей лежала на тумбе, а сверху на ней — женщина-гостья. Обе были голыми — туники сброшены на пол. Они двигались в такт, целовались, их тела блестели от пота.
Все наши девушки были в деле. Кто-то принимал, кто-то отдавал, кто-то просто стоял и смотрел, но все участвовали. Конусы на них блестели при каждом движении, как странные драгоценности, вставленные в тела.
Я поняла, что здесь нет деления на "обслуживающий персонал" и "гостей". Маски уравнивали всех. Женщины, которые пришли смотреть, сами становились частью шоу, вставали на колени, брали в рот, раздвигали ноги, подставлялись, сами хотели этого — или позволяли себе захотеть. Мужчины, которые платили за вход, за напитки, с готовностью расстёгивали туники и вставали на четвереньки, отдавались, брали, наблюдали. Маски оставались на всех, и это делало происходящее ещё более странным, более свободным, более безликим. Никто никого не знал. Никто ни перед кем не отвечал. Можно было быть, кем угодно, делать что угодно.
А мы, стриптизёрши, были среди них не как обслуживающий персонал, а как часть этого живого, дышащего организма. Мы учили их, показывали, направляли — но и сами учились, забывали про стыд, про границы, про то, что "правильно", а что "нет".
Из полумрака выступила Королева. Белая, высокая, неподвижная. Она подняла руку — жест был властным, без слов. Девушки, одна за другой, потянулись к ней, оставляя свои занятия.
Жанна встала с колен, поправила волосы. Анжела подошла к ней — они переглянулись, но ничего не сказали. Королева,
ИДЕАЛИСТ. Начало.