цвета слоновой кости. — Мой чулок. Я хочу, чтобы ты носил его вместо шейного платка. Под рубашкой. Чтобы он касался твоей кожи. В знак того, чей ты.
Она сняла чулок и подала его мне.
— Благодари.
Я немедленно встал и опустился перед ней на колени, не обращая внимания на боль. Склонившись так низко, что лоб почти коснулся пола, я припал губами к её стопе в изящной туфельке, целуя её около пальцев, вдыхая смешанный аромат кожи, шелка и лаванды.
— Я пошла. Не подведи меня со стихами, — сказала она и, отодвинув засов, бесшумно скользнула в коридор, оставив меня с трофеем — свернутым в аккуратный комочек теплым шелком, который хранил её аромат.
***
После ужина, когда Амалия Николаевна удалилась в будуар, а горничная уносила посуду, мне удалось на секунду задержать в дверях Машеньку. Я шепнул ей, наклонившись:
— Зина ночью видела, что ты была у меня.
— Вот ведь язва! — её глаза вспыхнули гневом, но тут же насторожились. — Надеюсь, маме не наябедничала?
— Думаю, нет. Она... она сама меня за это высекла.
— Высекла?! — Маша широко раскрыла глаза, в них мелькнуло что-то между ужасом и восхищением. — И ты позволил?
— Я... я не посмел перечить.
— Да... Зиночка у нас решительная. Бедный ты мой... — её голос смягчился. Она оглянулась и быстро, украдкой, погладила меня по щеке. — Сильно больно было?
— Очень.
— Ладно. Не грусти. Я тебя сегодня пожалею. По-настоящему. Жди.
Однако ночью Машенька не пришла. Я пролежал почти до рассвета, прислушиваясь к каждому шороху, но дверь оставалась немой. «Наверное, почувствовала, что Зина следит, — с горечью подумал я, засыпая под утро. — Или просто передумала».
Меня разбудило настойчивое, но нежное прикосновение.
— Просыпайся, соня. Я пришла, как и обещала.
Первые розовые лучи уже пробивались сквозь занавески, заливая комнату мягким, размытым светом. В этом свете Маша казалась видением — в той же полупрозрачной сорочке, с растрепавшимися за ночь медными кудрями.
— Ну, как там у тебя... еще болит? — спросила она, садясь на край кровати.
— Уже не так сильно. Просто... чувствуется.
— Бедненький... пострадал из-за любви ко мне. — Она погладила меня по волосам. — Ты ведь меня правда любишь?
— Правда, Машенька. Больше всего на свете.
— Я знаю, что такое настоящая любовь. Видела её, — сказала она вдруг задумчиво и как-то очень по-взрослому.
— Что же ты видела?
— В мою маму... влюблен поручик Полянский. Молодой, статный, с усиками, как у настоящего гусара. Глаза такие пламенные.
— Но... ведь Амалия Николаевна замужем! — ахнул я, хотя в глубине души уже не был шокирован.
Маша фыркнула, как будто я сказал нечто смехотворно наивное.
— Да какое это имеет значение! Папа маму тоже обожает. Буквально на руках носит. Но разве прекрасная женщина должна принадлежать только одному? Это же скучно и... неестественно. Её могут любить многие. Так и должно быть. — Она выпрямила спину с видом знатока. — Я давно решила: когда вырасту и выйду замуж, у меня непременно будут любовники. И не один. Это будет доказательством, что я — настоящая, страстная женщина, а не какая-нибудь кисейная барышня.
Меня бросило в жар от этих слов. Они были шокирующими, запретными, но произнесенные её юным, уверенным голосом, звучали как непреложная истина. Что-то в моем сознании, воспитанное на строгих понятиях о чести и верности, сопротивлялось, но более сильная, темная часть души жадно впитывала эту новую, соблазнительную философию.
— Ну, так вот, слушай дальше, — понизив голос до конспираторского шепота, продолжила Маша. — Я видела, как поручик любит мою маму. Это было в самой глухой части сада, где старая
Волшебные капли. Часть 3.