смятении чувств. Мысли путались, кровь бурлила. Откровения Маши о матери, о её собственном будущем, о «естественности» неверности переворачивали все мои юношеские представления. И странное дело — чем больше я думал, тем более я ощущал правоту её слов. Женщина, достойная обожания многих, — разве это не высший комплимент? Муж, который знает об изменах жены и всё равно любит её ещё сильнее, потому что эти измены — доказательство её неотразимости... в этом была извращенная, но неотразимая логика. «Да, — подумал я с растущим волнением. — Я бы хотел иметь такую жену. Такую, как Машенька. Которая будет сводить с ума других, а возвращаться — ко мне. И я буду любить её за это безумно, буду благодарен каждому её любовнику за то, что они признают её совершенство». А образ поручика Полянского, нежно целующего Амалию Николаевну «между ног», вызывал не отвращение, а трепет. Это был акт предельного самоуничижения и преданности. Почти религиозный экстаз.
И мысль о том, что я сам чуть не прикоснулся губами к сакральному у Машеньки, заставляла всё тело содрогаться в сладострастной дрожи. Она только подразнила. Но эта дразнящая недосягаемость делала её в моих глазах еще более царственной, еще более желанной. О, эта Машенька... Она знала, что делала. Она выращивала во мне не просто влюбленного, а фанатичного поклонника, готового принять любые, самые смелые правила её будущей, своевольной игры.
Глава 7. Стихи и грехи
После завтрака я уединился в своей мансарде. Солнечный свет, проникающий сквозь пыльное окно, и тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух, навевали нужное настроение. Я взял перо и, преодолевая смущение и восторг, стал набрасывать строки, которые должен был представить Зинаиде. Получилось следующее:
Я помню тёмные аллеи,
Беседку, пьесу по ролям
Впервые поклонялся Вам,
Наивно, робко, не умело.
Я голову свою склонял,
Как Вы тогда мне повелели,
И ножку целовал несмело.
Вы сделали рабом меня.
Да, я Ваш раб теперь отныне
Покорный, преданный и верный.
Благословенно Ваше имя,
И благодарен я безмерно
За то что вновь целую ноги.
Царице девственной и строгой.
Я переписал стихи начисто и с трепетом ждал вечера. Зинаида пришла сама, как и обещала, после полудня. Она уселась на широкий подоконник моей комнаты, поджав под себя ноги, и смотрела на меня ожидающе.
— Ну? Готово?
Я опустился перед ней на одно колено, как средневековый трубадур, и, краснея и запинаясь, продекламировал свои вирши. Когда я закончил, в комнате повисла тишина.
— Ах, Алёша... — наконец проговорила она, и в её голосе прозвучала редкая, почти нежная задумчивость. — Это... это по-настоящему хорошо. Искренне. Особенно последние строки: «Царица девственная, строгая...» Мне нравится. Ты молодец.
Облегчение и гордость хлынули на меня волной.
— Ну, так что же ты медлишь? — её тон вновь стал повелительным, но теперь с оттенком игривости. — Если уж написал «и вновь к ногам... падаю», так исполняй. Целуй свою царицу.
Она сбросила с ног легкие шелковые туфельки, и они с мягким стуком упали на пол. Её босые ноги, с высоким подъемом и длинными пальцами, замерли передо мной. Я припал к ним, и первый поцелуй был полон благодарности за её похвалу. Пока мои губы нежно исследовали линию подъема, каждый пальчик, Зинаида, глядя куда-то в пространство за окном, начала откровенничать, словно размышляя вслух.
— Я хочу, чтобы мужчины были у моих ног всегда. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. В этом я целиком и полностью беру пример с мамы. — Она сделала паузу, давая мне представить. — Я почти уверена, что все офицеры папиного полка, от юного корнета до седовласого майора, целовали ей ноги. Если не все, то большинство. Это не сплетни, это... атмосфера. Они
Ход за мной...(1 часть)