смятении чувств. Мысли путались, кровь бурлила. Откровения Маши о матери, о её собственном будущем, о «естественности» неверности переворачивали все мои юношеские представления. И странное дело — чем больше я думал, тем более я ощущал правоту её слов. Женщина, достойная обожания многих, — разве это не высший комплимент? Муж, который знает об изменах жены и всё равно любит её ещё сильнее, потому что эти измены — доказательство её неотразимости... в этом была извращенная, но неотразимая логика. «Да, — подумал я с растущим волнением. — Я бы хотел иметь такую жену. Такую, как Машенька. Которая будет сводить с ума других, а возвращаться — ко мне. И я буду любить её за это безумно, буду благодарен каждому её любовнику за то, что они признают её совершенство». А образ поручика Полянского, нежно целующего Амалию Николаевну «между ног», вызывал не отвращение, а трепет. Это был акт предельного самоуничижения и преданности. Почти религиозный экстаз.
И мысль о том, что я сам чуть не прикоснулся губами к сакральному у Машеньки, заставляла всё тело содрогаться в сладострастной дрожи. Она только подразнила. Но эта дразнящая недосягаемость делала её в моих глазах еще более царственной, еще более желанной. О, эта Машенька... Она знала, что делала. Она выращивала во мне не просто влюбленного, а фанатичного поклонника, готового принять любые, самые смелые правила её будущей, своевольной игры.
Глава 7. Стихи и грехи
После завтрака я уединился в своей мансарде. Солнечный свет, проникающий сквозь пыльное окно, и тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух, навевали нужное настроение. Я взял перо и, преодолевая смущение и восторг, стал набрасывать строки, которые должен был представить Зинаиде. Получилось следующее:
Я помню тёмные аллеи,
Беседку, пьесу по ролям
Впервые поклонялся Вам,
Наивно, робко, не умело.
Я голову свою склонял,
Как Вы тогда мне повелели,
И ножку целовал несмело.
Вы сделали рабом меня.
Да, я Ваш раб теперь отныне
Покорный, преданный и верный.
Благословенно Ваше имя,
И благодарен я безмерно
За то что вновь целую ноги.
Царице девственной и строгой.
Я переписал стихи начисто и с трепетом ждал вечера. Зинаида пришла сама, как и обещала, после полудня. Она уселась на широкий подоконник моей комнаты, поджав под себя ноги, и смотрела на меня ожидающе.
— Ну? Готово?
Я опустился перед ней на одно колено, как средневековый трубадур, и, краснея и запинаясь, продекламировал свои вирши. Когда я закончил, в комнате повисла тишина.
— Ах, Алёша... — наконец проговорила она, и в её голосе прозвучала редкая, почти нежная задумчивость. — Это... это по-настоящему хорошо. Искренне. Особенно последние строки: «Царица девственная, строгая...» Мне нравится. Ты молодец.
Облегчение и гордость хлынули на меня волной.
— Ну, так что же ты медлишь? — её тон вновь стал повелительным, но теперь с оттенком игривости. — Если уж написал «и вновь к ногам... падаю», так исполняй. Целуй свою царицу.
Она сбросила с ног легкие шелковые туфельки, и они с мягким стуком упали на пол. Её босые ноги, с высоким подъемом и длинными пальцами, замерли передо мной. Я припал к ним, и первый поцелуй был полон благодарности за её похвалу. Пока мои губы нежно исследовали линию подъема, каждый пальчик, Зинаида, глядя куда-то в пространство за окном, начала откровенничать, словно размышляя вслух.
— Я хочу, чтобы мужчины были у моих ног всегда. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. В этом я целиком и полностью беру пример с мамы. — Она сделала паузу, давая мне представить. — Я почти уверена, что все офицеры папиного полка, от юного корнета до седовласого майора, целовали ей ноги. Если не все, то большинство. Это не сплетни, это... атмосфера. Они
Сьюзи и пёс