сне не могло прийти в голову такое. А теперь юные барышни, воспитанные на романах и вольных идеях, рассуждают об этом с такой же легкостью, как о новом покрое платья». И, как ни странно, мысль эта не возмутила меня. Наоборот, она показалась логичной, смелой, соответствующей тому новому миру, что открывался мне в этом имении.
— Что ты думаешь об этом? — резко спросила Зинаида, будто пробуждая меня от грёз. — Ну, что молчишь? Ты мой раб, ты должен высказаться!
— Я... я думаю, ты права, — искренне выпалил я. — Это делает женщину... более загадочной, более сильной. Мужчине не на чем будет строить своё глупое превосходство.
Внутри меня тут же созрела параллельная мысль: «И моя будущая жена... если она у меня будет... тоже не должна быть девственницей. Она должна прийти ко мне уже знающей, уже испытанной другими, чтобы я мог любить её не за ложную «непорочность», а за её настоящую, сложную, властную сущность».
— Смотри! — внезапно скомандовала Зинаида, и в её движении была та же решимость, что и у Маши, но без её игривого кокетства. Она решительно подобрала складки своего платья, обнажив не только ноги, но и нижнюю часть живота, прикрытую лишь тонким батистом панталон.
Сердце моё замерло, потом забилось с бешеной силой. Я, всё ещё стоя на коленях, застыл, не смея дышать. Я видел изгиб её бёдер, линию, уводящую в тайну. Это была девственность, о которой она только что говорила, — не абстрактное понятие, а физическая, зримая реальность, охраняемая тончайшей тканью. Я смотрел на это с благоговением, со страхом, с невыразимым трепетом, как язычник на запретную святыню. Мне хотелось припасть и туда, повторить путь поручика Полянского, но страх и пиетет были сильнее.
Однако Зинаида не дала мне даже этого намёка. Так же резко, как и открылась, она одёрнула платье и легонько, но решительно оттолкнула моё лицо подошвой ноги.
— Нет. Всё, хватит. Мы и так уже согрешили — позволили себе этот взгляд. Этого достаточно. Никакого удовольствия, никакой страсти быть не должно. Ты мне не любовник. Ты — мой раб. Твоя задача — поклоняться, а не обладать. Так будет правильно. Только так.
И я, смирившись и одновременно возносясь в своем смирении, поклонился, коснувшись лбом пола у её ног. Как раб. Как верный пёс, получивший милость — увидеть тайну, но не коснуться её.
Зинаида спрыгнула с подоконника. Она поправила платье, и на её лице я увидел странную смесь удовлетворения, задумчивости и легкой... растерянности? Словно она сама была слегка ошарашена той гранью, которую мы только что пересекли.
— До завтра, — бросила она уже на ходу и вышла, оставив меня на коленях в центре комнаты, с бушующими в голове образами: коленопреклонённый полковник, целующий туфли жены... строгая красавица с розгой... и два облика девственности — один, дразнящий и доступный для взгляда, другой — священный и неприкосновенный. Я был запутан в этих сетях по уши, и мне не хотелось из них выбираться.
Глава 8. Головокружительный успех
Целыми днями мы погружались в репетиции, и граница между пьесой и жизнью стиралась окончательно. Я декламировал патетические монологи о вечной любви и роковой страсти в беседке, а по ночам, в тишине мансарды, без слов исполнял другой, более древний ритуал поклонения. Мои кузины, казалось, выработали безупречное, безмолвное расписание: то плавные, властные визиты Зинаиды, требовавшей строгого служения и совершенствования в нём; то внезапные, озорные набеги Машеньки, которая больше любила дразнить и милостиво позволять. Они ни разу не пересеклись, и я начал подозревать, что между ними действительно существовало негласное, сестринское соглашение. Я стал
?Ruined and denial orgasms? или ?Брезгливая? (по реальной истории)