камина (хотя лето было в разгаре, здесь всегда тлели ароматические свечи), откинувшись на спинку. И я увидел то, от чего дыхание перехватило: она была босиком. Её ноги, идеальной формы, с высоким подъёмом и ухоженными пальчиками с бледно-розовым лаком, покоились на мягком коврике из медвежьей шкуры. Они были освещены мягким светом лампы под абажуром и казались не частью тела, а отдельными произведениями искусства.
Я замер у порога, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как горит лицо и дрожат колени.
— Ну, что, Алексей, — её голос, низкий и бархатный, заполнил комнату. — Мне понравилось, как ты сегодня играл. Так... натурально. Так искренне преклонялся на сцене. Не смущайся, — она улыбнулась, и в улыбке была понимающая, почти материнская снисходительность, смешанная с чем-то другим, более острым. — Я думаю, это часть твоей натуры. Тебе нравится поклоняться нам, женщинам. И в этом нет ничего дурного. Это даже... похвально. Вот сейчас я вижу, что тебе очень хочется встать передо мной на колени. Ведь так?
Она угадала. Моё желание было таким физическим, таким всепоглощающим, что, казалось, его можно было потрогать.
— Не бойся. Если душа просит преклонить колени перед Дамой — делай это смело. Или... — она сделала лёгкую, интригующую паузу, — ты хочешь, чтобы я тебе приказала? Иногда приказ облегчает сомнения, даёт разрешение.
— Я не знаю... то есть... как вы хотите, Амалия Николаевна. Я и сам... но если вам угодно... если вы прикажете... я буду счастлив, — выпалил я, чувствуя, как язык заплетается.
— Ну, вот, я была права, — её улыбка стала шире. — Тогда — приказываю. На колени.
Эти два слова, произнесённые её властным, спокойным тоном, сработали как спусковой крючок. Я не опустился, а рухнул на колени перед креслом, как подкошенный. Пол был мягким от ковра.
— Ну, вот и молодец, — одобрила она. — Запомни раз и навсегда: умозрительно мужчина всегда должен стоять перед женщиной на коленях. Но умозрительно — это для слабаков. Гораздо правильнее — в реальности. Это самая честная и достойная позиция, которую он может занять в присутствии истинной Дамы. Скажи, тебе понравилось у нас в поместье?
— Да, Амалия Николаевна... Очень... — я едва мог говорить, моё сознание было приковано к её босым стопам, лежащим так близко.
— Надеюсь, мои девочки тебя как следует развлекли. И... развлеклись сами. Ты хороший юноша. У тебя правильное, чуткое воспитание. И я вижу... — она наклонилась чуть ближе, и её парфюм окутал меня, — я вижу, что ты влюбился. И в обеих. Жаль, конечно, что ни одна из моих дочерей не сможет стать тебе супругой. Родство. Но мы всегда будем рады видеть тебя в нашем имении. Особенно если ты не будешь стесняться этой своей... галантности. Думаю, девочки к следующему лету подберут новую пьесу для вашего домашнего театра. Или Зина продолжит развивать прежнюю — ведь вы сыграли только фрагмент.
— Амалия Николаевна, я... я всегда буду счастлив... — я запнулся, не зная, как закончить.
—. ..всегда будешь счастлив? Ну, продолжай, — мягко подтолкнула она. — Всегда будешь счастлив... что? Склонить перед нами колени? Я угадала?
— Да, — выдохнул я с глубочайшим облегчением и правдивостью. — Я всегда буду счастлив быть у ваших ног.
— Ну, вот же, можешь подобрать правильные слова, когда захочешь, — одобрительно кивнула она. — Замечательно. А то помнишь, когда приехал — такой нерешительный, робкий, стеснительный. Встал на одно, а не на оба колена. Поцеловал руку, а не ногу. Нелепо...
— Простите, Амалия Николаевна, — прошептал я, и в этом «простите» была вся
Затворная летопись инокини Проклы.(Главы 1- 6)