того самого момента, как они разожгли костёр и достали вино.
Но просто встать и пойти было не в её правилах. Она ждала, когда их просьбы станут настойчивее. Хотела, чтобы они упрашивали, и доказывали, как сильно им это нужно.
— Силы найдутся, — парировал Димон, не моргнув глазом. — Для такого дела силы всегда находятся.
Он щелчком отправил окурок в темноту, и красная точка описала дугу, исчезнув где-то за камнями.
— Пацаны ждут. Нехорошо обманывать трудовой народ. Они ведь старались для тебя. Каждый внёс свой вклад.
Он обвёл взглядом остальных. Паша лениво перебирал струны гитары, извлекая разрозненные, меланхоличные аккорды. Сергей и Стас что-то тихо обсуждали, перекидываясь картами.
Кирилл ничего не делал. Просто сидел, поджав ноги, и пялился на Лику. Он смотрел на неё, как на что-то самое желанное и запретное, что только может быть в жизни. На фразу Димона он лишь согласно кивнул, не отрывая глаз от её тела.
Все они, казалось, были поглощены своими делами. Но каждая клетка их молодых и сильных тел была напряжённо обращена к ней.
— Да, ладно, тебе, Лик, — вмешался беспардонный Паша, откладывая гитару в сторону. Он говорил нагло, словно разговаривал с ровесницей на пьяной вписке, которая для вида ломается, но все давно знают, что она давалка.
— Ну, ты же обещала? Хули ты ломаешься? Видно же, что сама хочешь?
Вокруг одобрительно засмеялись. Паша попал в точку, сформулировав то, что все чувствовали, но молчали.
Лика перевела на него взгляд. Она помнила его мальчишкой, вечно таскавшим у них из холодильника йогурты, но сейчас перед ней сидел широкоплечий, наглый, уверенный в своей власти над ней мужчина. Он больше не видел в ней «маму Сани». Он смотрел на неё как на женщину, на самку, которую можно хотеть и брать.
В этом его новом отношении к ней было что-то до одури возбуждающее. Лика прикусила губу, пряча улыбку. Внутри неё разливалось сладкое, тягучее тепло, потому что он был прав. Она хотела.
Лика с обречённостью вздохнула, закатив глаза так, будто её заставляли делать что-то невыносимо трудное. Она аккуратно поставила пустой стаканчик на песок, и с усилием, будто тело её налилось свинцом, поднялась на ноги.
Рубашка на ней была единственной верхней одеждой. Ткань чуть съехала, обнажив длинный, плавный изгиб бедра. Лика постояла секунду, покачиваясь босыми ногами на остывающем песке. Ветер шевелил полы рубашки, открывая то одно, то другое бедро. Взгляд её, как прожектор, скользнул по лицам парней.
— Ну, ладно, — прошептала она. — Раз обещала... Только музыку... другую. Что-нибудь... повеселее.
Паша, не говоря ни слова, кивнул и потянулся к колонке. Через мгновение тишину вечера разорвал ритмичный и настойчивый плюс. Басы глухо ударили по земле, вошли в резонанс с сердцем и заставили кровь бежать быстрее.
Как раз то, что надо.
Лика закрыла глаза, словно прислушиваясь к музыке и впуская её в себя. Потом её изящные руки медленно потянулись к первой пуговице рубашки. Пластик скользнул в петлю с тихим шелестом. Затем вторая. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажался новый участок кожи.
Расстегнув рубашку, но не скинув её с плеч, она начала танцевать, двигаясь в такт музыке. Бёдра выписывали плавные, кружащие восьмёрки. Танец её не был похож на дешёвый стриптиз в прокуренном клубе, в нём не было пошлой, дешёвой откровенности, рассчитанной на скорую разрядку. Это был красивый, чувственный танец.
Когда-то она ходила на курсы стрип-дэнса. Целых три месяца, два раза в неделю, в маленький зал с зеркальными стенами. Глупая затея, блажь, попытка разнообразить скучные вечера и порадовать очередного мужчину, который тогда казался ей самым
Моя любимая Карина