Но вместо этого перед глазами, вставало её новое лицо. Запрокинутое. Искажённое. С мокрыми, грязными от слез и слюны щеками. С пустым, остекленевшим, ничего не выражающим взглядом уставшего животного.
***
Песчинки мха, прилипшие к её избитым, покрасневшим коленям, казались теперь россыпью мельчайших алмазов, впивающихся в нежную, содранную кожу. Её тело, отделившись от разума, существовало в иной реальности навязчивого, гипнотического ритма, диктуемого её собственным телом.
Её мир сузился до пульсирующей, живой плоти, заполнившей рот. До прерывистого, срывающегося дыхания Паши, булькающего где-то далеко над ней, как звук тонущего, захлёбывающегося наслаждением человека.
Спутанные в её грязных волосах пальцы, властно диктовали темп, сжимаясь и разжимаясь в такт её движениям.
То резко, без предупреждения, притягивали её к себе, насаживая рот на член до самого основания, то слегка отпускали, позволяя вынырнуть на поверхность. Широко открытым ртом глотнуть спасительный, холодный воздух, чтобы через секунду снова нырнуть в эту горячую, тесную глубину.
— Ох, блядь, тёть Лик... — голос Паши сорвался.
Пропала вся его бравада и показная грубость. Сквозь дикое, нечеловеческое напряжение, в нём пробивалось неподдельное восхищение мальчишки, что когда-то смотрел на неё снизу вверх, не веря своему счастью. Только теперь он смотрел сверху. И держал её за волосы.
— Я щас кончу...— выдохнул он, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом, продираясь сквозь стиснутые зубы и сведённые судорогой челюсти. — прямо в тебя...
Теряя контроль, он быстрее и резче задвигал бёдрами, вбиваясь в её горло с отчаянной, неистовой силой, ища последний, самый глубокий, самый полный контакт.
— Готовь свою глотку... Принимай гостинец, дорогая...
Он сделал паузу, и наконец дал волю своим чувствам.
— За всё... за все улыбки... за каждый, блядь, взгляд...
Он на мгновение застыл, и его член, глубоко сидящий в её горле, начал пульсировать крупной, нарастающей дрожью.
— Получай... тёть Лик... всё получай...
Её губы плотно обхватили пульсирующую головку, язык не двигался, ощущая, как под тонкой кожей нарастает и вот-вот прорвётся горячая, солёная волна. Всё её тело, каждая клетка, каждый нерв были напряжены в сладком, мучительном ожидании.
Она хотела этой расплаты. Этого горького, солёного искупления всех своих грехов: больших и маленьких, реальных и выдуманных, грехов матери и женщины, грехов той беззаботной красавицы, что слишком долго играла с огнём и наконец обожглась.
— Давай, — выдохнула она одними губами, не выпуская член изо рта.
"Давай, Пашенька. Я всё приму".
Он сделал ещё несколько резких, яростных толчков, заставляя её снова и снова давиться. Её горло спазматически сжалось. Член упёрся в глотку, вызывая рвотный рефлекс, который она судорожно, с нечеловеческим усилием подавила.
И затем, с протяжным, срывающимся на визг стоном, он излился в неё. Её глаза закатились, но она не отстранилась, приняв всё до последней капли, чувствуя, как тёплая, чужеродная влага разливается внутри.
Первый толчок был самым сильным. Горячая, густая струя ударила в нёбо, затекла под язык и хлынула в горло. Она жадно, боясь пролить даже каплю, проглотила. Второй, горьковатый, с металлическим оттенком толчок она поймала губами, смакуя его, как редкое вино.
Третий, четвёртый, пятый уже били слабее, но она собирала их языком и вылизывала головку, высасывая всё до последней капли, чувствуя, как пульсация члена затихает у неё на языке.
Когда обессиленный Паша, разжал пальцы, выпуская её волосы, она не отстранилась. Ещё несколько долгих, тягучих секунд её губы оставались сомкнутыми вокруг его члена, нежно посасывая и вытягивая последние, тёплые капельки, заставляя его тело вздрагивать в запоздалых, сладких конвульсиях.
Язык плавно, с кошачьей неторопливостью, прошёлся по нижней стороне ствола, собирая сперму, и только потом, она выпустила его.
Маленькие радости подлеца