Паша же потянулся к валявшимся на футболке шортам, запустил пальцы в задний карман, пошарил там, и извлёк телефон. Экран вспыхнул холодным, синеватым светом, освещая его лицо, на котором, обнажив желтоватые, крепкие зубы, от уха до уха, расползлась самодовольная ухмылка.
Он включил камеру. Чёрный и ненасытный глазок объектива, нацелился на Лику. Она всё ещё сидела на коленях. Большая, тяжёлая грудь тяжело и прерывисто вздымалась. Каждый вдох лёгких заставлял вздрагивать её тёмные, налитые от долгого и грубого возбуждения соски. На нежной коже плеч и декольте проступали красные, багрово-синюшные пятна. Следы слишком жёстких, требовательных пальцев.
— Эй, шлюха, улыбнись в камеру! — счастливый голос Паши разорвал тишину. Он приблизил объектив вплотную к её лицу, ловя крупный план. На экране телефона, в холодном, синем свечении, отразились её опухшие губы, белые потёки на подбородке и мокрые пряди волос, прилипшие к вискам. — Снимаем эксклюзивное порно: «Мамаша Сани на отдыхе, часть первая, оральная»!
Он на секунду отстранился, меняя ракурс, чтобы охватить камерой всю её коленопреклоненную фигуру.
— Будем потом всей деревней на большом экране смотреть! Первый ряд, блядь, для самого именинника зарезервируем! Пусть Саня посмотрит, какая у него мамочка талантливая! Пусть гордится!
Экран мигнул, красная точка записи загорелась в углу. Паша выдохнул, устраиваясь поудобнее. Его большой палец лежал на кнопке зума, готовый приблизить и запечатлеть её реакцию.
— Давай, тёть Лик, — выдохнул он, и в его голосе смешались похоть и детская радость. — Передайте привет Саньку!
Лика с прежней грацией, как будто вставала не из грязного, мокрого мха, а с шезлонга у бассейна, поднялась с колен. С королевской неторопливостью женщины, которая никуда не торопится и ни перед кем не отчитывается, она подошла к бутылке с водой.
Её бёдра чисто автоматически покачивались. Это была особенная, женственная походка, которую не убить никаким унижением. Она наклонилась, и её грудь тяжело, соблазнительно колыхнулась, послушные пальцы сомкнулись на горлышке пластиковой бутылки.
Вода полилась на её лицо. Она тщательно умылась, как после долгого, пыльного дня. Тёрла щёки, подбородок и шею, смывая засохшую слюну, белёсые потёки и чужие запахи. Вода стекала по её коже прозрачными, чистыми ручьями, смывая грязь.
Она открыла рот, набрала воды, прополоскала горло и сплюнула на мох. Потом выпрямилась, отбросила мокрые волосы за спину и провела ладонями по лицу, стирая остатки влаги.
Просить? Умолять? Отворачиваться? Всё это унизительно. Это означало бы признать, что здесь есть что-то, чего она стыдится. А она уже перешагнула через эту грань.
Она не помнила, когда именно это случилось. Может быть, в тот момент, когда её губы впервые сомкнулись вокруг Пашиного члена. Может быть, когда она впустила его в горло, подавилась и не отшатнулась, но грань осталась далеко позади.
Теперь у неё остался её единственный щит. Врождённое оружие, которое помогало ей в любой ситуации — насмешка над всем, даже над самой собой.
Мышцы лица, сведённые долгим напряжением, отказывались складываться в привычную, кокетливую улыбку, но она заставила себя. Её взгляд, обращённый к камере, стал вызывающе актёрским.
Она чуть склонила голову, словно позируя для фотографии, и пошутила.
— О, кино снимаем? Хоть бы предупредил. Я бы губы накрасила алой помадой. Для красочности, под цвет ваших головок.
Она посмотрела прямо в объектив, в будущее, где этот кадр будут пересматривать раз за разом.
— Чтобы кадр был сочным.
Она улыбнулась ещё шире и безумнее. Это была её последняя крепость. Превратить собственное унижение в абсурдный спектакль. В шоу, режиссёром, сценаристом и главной актрисой которого была она сама.
Лето одного дождя. Часть 2. Прогулки под дождем