проклятой записи, то пусть это будет хотя бы на её условиях. Пусть пересматривая эти кадры, они видят женщину, которая даже со спермой во рту, умудрялась дразнить и быть желанной.
Эта чёрная, самоуничижительная реплика, брошенная в самый немыслимый момент, добила парней окончательно.
Димон, стоявший у расстеленного полотенца, согнулся пополам. Его грубый, лающий смех вырвался из груди, сотрясая всё тело. Он схватился за живот, запрокинул голову, и его кадык бешено запрыгал под смуглой кожей.
Он смеялся над этим запредельным, безумным принятием. Над тем, как она, ещё минуту назад давящаяся его другом, теперь стояла перед ними, и дразнила их. Это был триумф цинизма над самой реальностью.
Сергей зашёлся в истерическом, захлёбывающемся хохоте. Его голые пятки били по мху, а глаза вылупились наружу, налитые восторгом. Он тыкал пальцем в сторону Лики, пытаясь что-то сказать, но слова тонули в спазмах, выплёскивая наружу только нечленораздельное мычание.
— Ну, тёть Лик, мм... ммм... — только и смог он выдавить из своего горла, — ты... ты... ммм... реально бешеная.
Паша, хохоча в голос, приблизил камеру вплотную к её лицу. Объектив жадно втягивал в себя её глаза, губы и странную улыбку.
— Ну что, мамаша? — Сказал он прямо в микрофон. Медленно и с наслаждением водя камерой по её фигуре. — Понравилось меню? Санька твой, небось, так не умеет? Он у тебя скромник, книгочей, маменькин сынок?
Лика тяжело дышала, её грудная клетка ходила ходуном. Она тупо, отрешённо улыбнулась. А потом её взгляд вдруг потух. Безумный, вызывающий огонёк актрисы, вышедшей под свет софитов, мгновенно погас, будто кто-то щёлкнул выключателем.
Она ушла в себя, провалилась куда-то глубоко, в те подвалы души, куда не доставал даже свет камеры. Туда, где ещё жила та, прежняя Анжелика Александровна, мать и женщина, которая умела осадить наглеца одной лишь ледяной интонацией.
И она заговорила уже без шуток и этой чёртовой, спасительной иронии.
— Саня... ничего не должен узнать. Вы все меня слышите. Ни в коем случае, — выдохнула она. — Саша хороший мальчик... Чистый...
Она подняла глаза, посмотрела куда-то в сторону, туда, где за толстыми, морщинистыми стволами сосен, за этой проклятой поляной остался он. Её наивный, преданный мальчик, который, наверное, всё ещё ждал её где-то там, сжимая в кармане деньги на мороженое.
— Он не должен, никогда не должен узнать, что его мама... такая...
Она замолчала. Язык, который только что так умело служил чужой плоти, теперь отказывался служить ей самой. Слова вязли в горле, как комья сырой земли.
— конченая шлюха...
Последнее слово упало в мох и впиталось в него, как та мутная, белесая жидкость, которую она сплюнула минуту назад. Она снова опустила голову. Волосы упали вперёд, закрывая лицо. Спрятали его от камеры, от их глаз и от этого мира.
Она стыдилась не того, как брала в рот и глотала, и даже не того, что её тело отвечало на грубость сладкими, горячими спазмами. Она стыдилась своей любви к сыну, что этот внезапный, неуместный, материнский крик прорвался наружу и сломал идеальную, циничную маску, которую она так старательно на себя надевала.
Потому что эта любовь была единственным, что они не смогли у неё отнять. Последним островком, который не затопило это мутное, солёное цунами. И этот островок она только что сама сдала им с потрохами.
— Ага, хороший мальчик, — подхватил Димон.
Он стоял в двух шагах, и его член, уже снова набухший, дёрнулся в его собственной руке. Он лениво сжимал его у основания, по-хозяйски поглаживая большим пальцем блестящую головку.
— Чистый, невинный. — Его губы растянулись в маслянистой усмешке.
Мой брат - мой клад