— А мамаша у него, значит, конченая, отбитая, первоклассная шмара, которая глотает сперму пацанов пачками, как витаминки.
Лика молчала. Волосы закрывали лицо, но сквозь пряди было видно, как дрогнули ресницы. Она не поднимала головы.
— Сама сказала. — Димон развёл руками. Член, лишившись его рук, качнулся и описал в воздухе короткую дугу. — Мы тут вообще ни при чём. Это ты сама, Лика. Сама решила. Никто тебя, блядь, за язык не тянул.
Он сделал паузу, смакуя каждое слово этого чудовищного приговора.
— Ладно. Не ссы, — сказал он без интонации и без чувств. — Никто твоему Сане ничего не скажет. Мы ж не звери.
Его голос вдруг смягчился. Стал примирительным и человеческим. Но только почти.
— Но ты сама подумай, — продолжил Димон. — Ты же умная. Если он узнает — это ж трагедия. Психика сломается, учёба пойдёт по пизде, маму больше уважать не сможет.
Он перечислял пункты, как в бизнес-плане, загибая пальцы. Первый. Второй. Третий. Лика завороженно следила как они, один за другим, исчезают в его кулаке. — Всех баб возненавидит. Станет геем или монахом.
Сергей заискивающе хихикнул.
— А не узнает, и всё хорошо.
Тяжёлый, увесистый, как гиря, кулак сомкнулся, и Димон постучал им по собственной ладони.
— И мама хорошая, и мальчик чистый.
Он встретился с ней взглядом. В его глазах отразилась спокойная, холодная уверенность человека, который держит в руках все карты и знает, что у соперника на руках пусто.
— Всё в твоих руках, Лика. — Это был неприкрытый шантаж, замаскированный в обертку заботы. Твоё тело в обмен на наше молчание.
Лес замолчал. Ветер, игравший сосновыми лапами, стих. Ветки застыли в неестественной, напряжённой неподвижности. Было слышно только, как где-то далеко, над невидимой отсюда кромкой моря, крикнула чайка. Крик был тоскливым и длинным, похожим на плач ребёнка, потерявшего мать в толпе.
Лика подняла голову. Волосы скользнули с лица, открыв щёки. Огромные глаза смотрели на Димона без мольбы и ненависти. Так смотрят в зеркало заднего вида, когда дорога позади уже пуста.
— Да, — сказала она тихо. — Всё в моих руках.
Лика стояла неподвижно, и уже не слышала ни криков чаек, ни дыхания Паши за спиной. Только собственную кровь, тяжело пульсирующую в висках. Сделка между ними только что была заключена. Контракт, написанный спермой и слюной на её губах, вступил в силу.
— Умная баба, я ж говорю: умная. — На лице Димона расползлась торжествующая ухмылка.
Паша шумно, со свистом выдохнул, будто всё это время задерживал дыхание. Сергей сидел неподвижно. Его обычно живое лицо сейчас застыло. Только желваки ходили под скулами.
— Хватит отдыхать. Перерыв окончен. — Голос Димона вновь приобрёл стальной, безжалостный тон, возвращая всех из забытья в жестокую реальность. — Продолжаем, сучка. Работа ещё не закончена. Конвейер не должен простаивать.
Он жестом указал ей на расстеленное полотенце. Светло-голубая полоска ярко горела на фоне изумрудного мха. Махровая ткань, ещё пахнущая прежней жизнью, ждала.
— Ложись, сучка! — его голос сочился злорадством и предвкушением.
Паша, всё ещё держащий камеру, перевёл объектив с её лица на полотенце. Потом снова на неё. Крупный план.
— Ебать тебя буду.
***
Услышав это, Лика встрепенулась, как опытная актриса, узнавшая свою реплику. Это было похоже на пробуждение.
Весь её облик, секунду назад напоминавший сломанную куклу с потухшим взором, вдруг наполнился электричеством. Высокое напряжение пробежало по позвоночнику, выпрямив её спину.
Она плавно склонила голову, тонкая бровь поползла вверх, обнажая всю глубину взгляда, которым Лика посмотрела на Димона исподлобья.
«Наконец-то».
Она не произнесла этого вслух, но это читалось в уголках её припухших губ, ещё хранящих память о чужих членах. Гордая
Соседкина попа