не прячась, и смотрела на улицу, где в палатках горели костры и слышалась чужая речь.
Она не знала, зачем это делает. Может, чтобы привыкнуть к мысли, что ее тело больше не принадлежит ей. Может, чтобы бросить вызов — себе, им, судьбе. А может, просто чтобы почувствовать себя живой, пока ее еще не сломали.
Где-то в темноте, у забора, мелькнула тень. Коля — он стоял, вжавшись в щель между досками, и смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Он видел ее силуэт в окне, подсвеченный луной, — видел грудь, которая вздымалась при каждом вдохе, видел длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, видел, как она провела рукой по животу, словно гладила себя.
У Коли перехватило дыхание. Он стоял, вцепившись пальцами в доски, и чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что подглядывать — стыдно, что Татьяна — мать его друга, что она замужем, что он мальчишка, которому не место в таких мыслях. Но он не мог оторваться. Он смотрел, как она стоит у окна, и в голове его не было ни одной связной мысли — только жар, разливающийся по телу, и желание, которое он не мог назвать.
Татьяна, не оборачиваясь, задернула занавеску. Коля выдохнул — он даже не заметил, что задержал дыхание. Он стоял у забора, дрожа всем телом, и не знал, что делать: бежать домой, провалиться сквозь землю или остаться и ждать, пока она снова откроет окно.
Он выбрал последнее.
Он сел на траву, прислонившись спиной к забору, и уставился на темное окно, за которым, он знал, она сейчас раздевается донага. Или уже лежит в постели, глядя в потолок. Или плачет в подушку, как плачет его мать, когда думает, что он спит.
Где-то за домами заиграла гармошка — та же мелодия, чужая, нездешняя. И Коля сидел в темноте, слушая ее, и ждал. Он не знал, чего ждет, но знал, что уйти не может. Что-то держало его здесь, у этого забора, у этого дома, у этой женщины, которая сейчас, наверное, думала о том, что завтра ее жизнь изменится навсегда.
И он, мальчишка с красными ушами и торчащими вихрами, был частью этой перемены — хотя еще не знал, какой именно.
Варя проснулась от того, что кто-то смотрел на неё. Открыла глаза — и увидела капитана. Он стоял в дверях её комнаты, прислонившись плечом к косяку, и курил. Солнце било ему в спину, и лица было не разглядеть — только силуэт, только красный уголёк папиросы, только запах табака, который уже пропитал их дом.
— Доброе утро, — сказал он по-русски, с тем же тягучим акцентом, от которого слова казались липкими, как патока. — Ты сладко спишь, маленькая Варя. Я смотрел на тебя пять минут. Ты даже не пошевелилась.
Варя села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Она была в одной нижней рубашке — отцовской, перешитой, с выцветшим воротом. Под одеялом она нащупала штаны, натянула их под одеялом, не сводя глаз с фигуры в дверях.
— Где мама? — спросила она. Голос не дрожал. Она сама удивилась, что не дрожит.
— Мама твоя во дворе, — капитан стряхнул пепел на пол, не глядя. — Kolossal женщина. Она стирает мою рубашку. Я попросил — она согласилась. Видишь, как хорошо мы находим общий язык?
Он шагнул в комнату. Варя вжалась спиной в стену, сжимая край одеяла пальцами до белых костяшек. Капитан подошёл к её кровати, сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Он был близко — так близко, что она видела золотые
Встреча первая. После работы.