— Подумай. Завтра вечером я приду снова. И если ты не будешь готова — я прикажу лейтенанту Штайнеру переселиться к твоей соседке Елене. А сам останусь здесь. Навсегда. И будет не так мягко.
Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой. В коридоре он остановился и сказал что-то по-немецки — коротко, резко. Ответил ему другой голос — моложе, насмешливый. Потом шаги стихли.
Татьяна сидела неподвижно. Перед ней стояла тарелка с недоеденным мясом, графин с самогоном, ополовиненный. Скатерть была залита — желтое пятно расползалось по кружеву, как клякса. Она смотрела на это пятно и не могла пошевелиться.
Из чулана донесся шорох. Варя вылезла из-за бочек, бледная, с белыми губами, сжатыми в нитку. Она подошла к матери, опустилась на колени рядом, взяла ее руки — холодные, безжизненные.
— Мам, — сказала она шепотом. — Я все слышала. Я убью его.
Татьяна посмотрела на дочь — долго, не мигая. И вдруг улыбнулась — той улыбкой, от которой у Вари сжалось сердце, потому что улыбка была не живая, а механическая, натянутая на лицо как маска.
— Нет, Варя, — сказала она тихо. — Ты будешь жить. А я — я врач. Я лечу. Даже если рана — это я. Я справлюсь.
Она поднялась, взяла графин, налила себе полный стакан и выпила залпом — не поморщившись, не закусывая. Поставила стакан на стол.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра будет трудный день.
Варя стояла, глядя на мать, и впервые в жизни не знала, что сказать. В доме было тихо. Где-то за стеной заиграла гармошка — один из солдат наигрывал мелодию, чужую, нездешнюю. В окно билась ночная бабочка, глухо ударяясь о стекло, снова и снова, и не могла улететь.
Варя не ушла. Она стояла в дверях кухни, вжавшись плечом в косяк, и смотрела, как мать наливает себе еще — третью рюмку, четвертую, не считая. Самогон плескался в стакане, и Татьяна пила его как воду, не чувствуя вкуса, только тепло, которое разливалось внутри, притупляя страх.
— Мам, хватит, — сказала Варя тихо.
Татьяна не ответила. Она стояла у стола, опершись на него ладонями, и смотрела в одну точку — на желтое пятно на скатерти, которое расползалось, впитываясь в кружево. Пальцы ее дрожали, и она сжимала край стола, чтобы скрыть эту дрожь, но Варя видела всё.
— Ты слышала, что он сказал? — спросила Татьяна, не оборачиваясь. Голос ее был ровным, почти спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась трещина. — До завтра. У меня есть время до завтра.
— И что ты решила?
Татьяна повернулась. В глазах ее стояли слезы, но она не плакала — только смотрела на дочь, и взгляд этот был страшнее любых рыданий.
— А что я могу решить? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Он сказал — если я не приду сама, он прикажет этому лейтенанту переселиться к Елене. И останется здесь. Навсегда. Ты понимаешь, что это значит? Он будет жить в нашем доме. Спать в нашей постели. Есть за нашим столом. И каждый день, каждый вечер, каждую ночь он будет приходить ко мне. Или к тебе.
Варя побледнела так, что веснушки на носу стали видны отчетливее, как россыпь темных точек на белой бумаге.
— Он не тронет меня, — сказала она, но голос ее предательски дрогнул. — Я не дамся.
— Варя, — Татьяна подошла к ней, взяла ее лицо в ладони — теплые, пахнущие йодом и самогоном. — Ты не понимаешь. Они могут всё. Они — власть. Если он захочет, он возьмет тебя силой, а меня заставит смотреть. Или
СПЕРМА НА БЛЕСТЯЩИХ КОЛГОТКАХ