наоборот. И никто не придет на помощь, потому что некому. Коля — мальчишка, Елена — вдова. Мужики на фронте. Мы одни.
— Тогда убей его, — выдохнула Варя. — Ночью, пока спит. У меня есть скальпель. Я умею.
Татьяна покачала головой.
— И что потом? Расстрел. Тебя — первой. Меня — за компанию. А может, и Колю с Еленой заодно, чтобы свидетелей не оставить. — Она провела большим пальцем по щеке дочери, стирая невидимую слезу. — Нет, Варя. Мы будем играть по его правилам. Пока не придут наши.
— А если не придут?
— Придут, — сказала Татьяна, и в голосе ее прозвучала такая уверенность, что Варя на мгновение поверила. — Коля вернется. Он обещал.
Она отпустила лицо дочери и отошла к окну. За стеклом было темно — августовская ночь, теплая, липкая, с запахом пыли и увядающей зелени. Где-то вдалеке играла гармошка — та же чужая мелодия, и теперь к ней примешивался смех, грубый, мужской, пьяный.
— Иди спать, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — Завтра будет трудный день.
— Я не оставлю тебя одну.
— Я не одна. Я с тобой. А ты со мной. Мы справимся.
Варя не двинулась с места. Она стояла в дверях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрела на мать — на ее прямую спину, на светлые волосы, выбившиеся из узла, на руки, которые безвольно висели вдоль тела. Татьяна казалась ей сейчас не матерью, а незнакомкой — чужой женщиной, которую загнали в угол, и которая ищет выход там, где его нет.
— Мам, — сказала Варя шепотом. — Я люблю тебя.
Татьяна вздрогнула. Повернулась. И впервые за весь вечер улыбнулась — не той механической, натянутой улыбкой, а настоящей, теплой, той, от которой у Вари всегда щемило сердце.
— И я тебя, дочка. А теперь — спать.
Варя ушла. Татьяна слышала, как скрипнула дверь ее комнаты, как щелкнул засов — Варя заперлась изнутри, хотя замок был хлипкий, и один удар плечом вынес бы его. Но это было ее право — чувствовать себя в безопасности хотя бы одну ночь.
Татьяна осталась одна. Она подошла к столу, взяла графин, налила еще — рука уже не дрожала, только пальцы были холодными, как лед. Она выпила, поставила стакан и посмотрела на икону в углу — ту, что Варя спрятала в чулан, но мать достала обратно, пока дочь не видела. Николай перед уходом повесил ее сам, сказал: "Это теперь твой оберег. Пока она здесь — я вернусь".
— Коля, — прошептала Татьяна, глядя на темный лик, который почти не различала в полумраке. — Коля, где ты? Я не знаю, что делать. Я боюсь. Я так боюсь, что он тронет Варю. Я лучше сама лягу под него, чем позволю ему прикоснуться к ней. Ты слышишь? Я лучше умру, чем отдам ее.
Икона молчала. Только лампадка, зажженная Варькой перед тем, как спрятать образ, теплилась красным огоньком, и тени плясали по стенам, как живые.
Татьяна вздохнула, вытерла глаза ладонью и начала убирать со стола. Тарелки, вилки, ополовиненный графин. Она собрала остатки еды в миску — завтра отдаст курам, мясо, которое не ела, завернула в тряпицу и убрала в погреб. Руки двигались механически, тело помнило, что надо делать, даже когда голова была занята другим.
Она мыла посуду, когда услышала шаги на крыльце. Тяжелые, уверенные, не солдатские — офицерские. Сердце пропустило удар. Татьяна замерла, держа в руках мокрую тарелку, и прислушалась. Шаги остановились за дверью. Потом раздался стук — короткий, резкий.
— Открой, — сказал голос капитана. — Я забыл портсигар.
Мое желание