руки о фартук, подошла к двери, отодвинула засов. Капитан стоял на пороге, освещенный луной, — высокая фигура в расстегнутом кителе, с портсигаром в руке. Он не вошел, только смотрел на нее, и в лунном свете его глаза казались почти белыми, прозрачными, как у слепого.
— Я не помешал? — спросил он, и в голосе его звучала насмешка.
— Нет, — ответила Татьяна, отступая на шаг, давая ему пройти, если он захочет.
Но он не вошел. Он стоял на пороге, и его взгляд скользил по ее фигуре — по мокрым рукам, по фартуку, по вырезу халата, где виднелась ключица и начало груди. Он смотрел долго, не торопясь, словно запоминал каждую линию, каждую тень.
— Ты пила, — сказал он. — Я чувствую запах.
— Немного.
— Это хорошо. — Он кивнул, пряча портсигар в карман. — Алкоголь расслабляет. Помогает принять правильное решение.
Татьяна промолчала. Она стояла в дверях, сжимая край фартука, и молилась, чтобы он ушел. Он не уходил. Он смотрел на нее, и в тишине было слышно, как где-то за забором смеются солдаты, как поет гармошка, как стрекочут цикады.
— Знаешь, — сказал он вдруг, переходя на немецкий, — у тебя красивая грудь. Я заметил еще днем, когда ты наклонялась. Она большая, тяжелая. Я люблю такие.
Татьяна не поняла слов, но поняла интонацию — и краска залила ее щеки. Она опустила голову, чтобы он не видел, как она краснеет, но он видел. Он видел всё.
— Du verstehst mich nicht, — сказал он, и в голосе его послышалось удовлетворение. — Но ты чувствуешь. Это главное.
Он шагнул к ней — один шаг, и между ними осталось меньше метра. Татьяна отступила назад, в сени, и уперлась спиной в стену. Он не вошел, только наклонился, взял прядь ее волос, выбившуюся из узла, и поднес к лицу. Вдохнул. Закрыл глаза на секунду.
— Ты пахнешь хлебом, — сказал он по-русски. — И йодом. И еще чем-то. Сладким. Женским.
Он отпустил волосы и развернулся, не сказав больше ни слова. Шаги его застучали по крыльцу, потом по гравию дорожки — удаляясь, затихая. Татьяна стояла, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, и в ушах шумела кровь.
Она медленно сползла по стене, села на пол, обхватила колени руками. В сенях было темно и пахло пылью. Она сидела и смотрела в темноту, не видя ничего, и думала о том, что завтра — завтра она должна будет выбрать. И что выбор этот уже сделан, еще до того, как она его осознала.
Из комнаты Вари донесся всхлип — приглушенный, сдавленный. Татьяна поднялась, подошла к двери, приложила ухо. Тишина. Потом еще один всхлип, и шепот: "Папа... папа, вернись..."
Татьяна закусила губу так, что почувствовала вкус крови. Она стояла у двери дочери, не решаясь войти, и слушала, как та плачет во сне. И молилась — не богу, в которого уже почти не верила, а мужу, который был где-то там, за горизонтом, живой или мертвый:
"Коля, прости меня. Прости меня, что я не уберегла наш дом. Что я пустила в него чужого. Что я, может быть, предам тебя завтра. Но я спасу Варю. Я спасу ее любой ценой. Даже если цена — я сама".
Она отошла от двери, вернулась в кухню, погасила лампу. В темноте она разделась — скинула халат, платье, осталась в одной нижней рубашке. Подошла к окну, раздвинула занавески. Луна светила ярко, и в ее свете тело Татьяны казалось белым, как мрамор, — высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра. Она стояла у окна,
Два брата