День тянулся медленно, как смола. Татьяна сидела у окна в горнице и смотрела, как солнце ползет по небу, отмеряя часы до заката. В доме было тихо — только мухи бились о стекло да где-то за стеной капала вода из неплотно закрытого крана. Она слышала каждый звук: как солдаты перекликались на улице, как хлопала дверь в соседнем доме, где поселился Штайнер, как Коля возился в огороде у Елены, не поднимая головы.
Она встала, подошла к зеркалу — старому, в треснутой раме, висевшему в сенях. Смотрела на себя долго, будто видела впервые. Высокая, статная, с пышной грудью, которая вздымалась под тонкой тканью платья. Светлые волосы выбились из узла, упали на плечи золотистой волной. Она распустила их — медленно, вынимая шпильки одну за другой, и они рассыпались по спине, ниже лопаток. В зеркале отражалась красивая женщина. Та самая, которую он захотел.
— Дура, — прошептала она своему отражению. — Красивая дура.
Она взяла гребень, провела по волосам — раз, другой, третий, считая движения, как считала пульс у пациентов. Потом заплела косу — тугую, тяжелую, золотую, уложила короной вокруг головы. Так она ходила на танцы в молодости, когда Коля — муж, не соседский мальчишка — впервые поцеловал ее у реки. Она закрыла глаза. Открыла. В зеркале была уже не девушка, а мать, которая готовится к ночи с чужим мужчиной.
Она переоделась. Сняла рабочее платье, пропахшее йодом и потом, надела чистое — темно-синее, с вырезом, который муж любил расстегивать медленно, одну пуговицу за другой. Она застегнула все пуговицы до горла. Потом расстегнула верхнюю. Потом — еще одну. Пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, заставляя остановиться.
«Убери руки. Дай ему сделать самому. Это будет быстрее».
За окном заиграла гармошка — та же чужая мелодия, что и вчера. Татьяна выглянула: у костра сидели солдаты, один крутил сигарету, другой чистил винтовку. Штайнер стоял на крыльце своего дома и смотрел на дверь Елены — терпеливо, как кот у мышиной норы. Она не выходила. Коля сидел на завалинке, втянув голову в плечи, и смотрел в землю.
Потом Татьяна увидела Вернера. Он шел от штаба — высокий, прямой, в мундире, застегнутом на все пуговицы, несмотря на жару. Остановился у колодца, напился, вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на ее дом. Увидел ее в окне. Кивнул — коротко, как старой знакомой.
Татьяна отшатнулась от окна, сердце забилось где-то в горле. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится под ребрами. «Еще не вечер. Еще есть время».
Но времени не было. Солнце уже краем задевало горизонт, и тени тянулись через двор черными полосами.
Она вышла во двор. В доме было душно, стены давили. Надо было хоть чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума. Она взяла корыто, налила воды, бросила простыни — те, что не успела постирать вчера. Опустилась на колени и начала тереть, яростно, до красноты на костяшках, будто могла оттереть от себя этот день.
Во двор вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами на ремнях. Один что-то сказал другому по-немецки, коротко, и оба засмеялись. Второй посмотрел на Татьяну — раздевающим взглядом, от которого по коже пробежали мурашки.
— Sie hat gute Titten, — сказал тот, что слева. — Die Alte. Schade, dass der Hauptmann sie schon markiert hat.
— Er wird sie teilen, — ответил второй, усмехаясь. — Er teilt immer.
Татьяна не понимала слов, но понимала взгляды. Она опустила голову ниже, вцепилась в мокрую простыню, выкручивая ее так, что побелели пальцы.
Становление