не спрашиваю, хочешь ли ты, — он наклонил голову, и свет лампы скользнул по его светлым волосам. — Я говорю: выпей. Или я позову солдат и прикажу привести твою дочь. Она будет стоять здесь и смотреть, как я беру тебя. Ты этого хочешь?
У неё внутри всё оборвалось. Она представила Варю — её испуганные карие глаза, её тонкие пальцы, сжимающиеся в кулаки, её голос, который сорвётся на крик. Нет. Только не это. Только не при ней.
Она шагнула к столу. Рука дрожала, когда она брала стакан. Стекло было холодным, самогон пах хлебом и сивухой. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток. Жидкость обожгла горло, ударила в нос, разлилась теплом в груди. Она закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— Всю, — сказал Вернер. — До дна.
Она посмотрела на него. В его глазах не было жалости. Только терпение. Только власть. Она закрыла глаза и выпила всё залпом, чувствуя, как самогон разливается по телу горячей волной, как теплеют щёки, как отпускает напряжение в плечах.
— Хорошо, — сказал он, забирая пустой стакан из её руки. — Умница.
Он поставил стакан на стол и снова шагнул к ней. Теперь она стояла, прислонившись к стене, и не могла отвести взгляд от его рук — широких, с короткими светлыми волосками на пальцах. Рук, которые будут к ней прикасаться.
Он взял её за подбородок. Пальцы были твёрдыми, холодными, и она почувствовала, как под ними напрягается кожа. Он повернул её лицо к свету, рассматривая, словно вещь, которую купил.
— Ты красивая женщина, Татьяна, — сказал он тихо. — Я таких люблю. Сильных. Которые ломаются долго.
Она сглотнула. Комок стоял в горле, не давая дышать.
— Я не сломаюсь, — сказала она. Голос дрогнул, и она возненавидела себя за эту дрожь.
— Все ломаются, — он улыбнулся, и от этой улыбки у неё похолодело внутри. — Просто некоторым нужно больше времени. У меня есть время.
Он отпустил её подбородок и провёл пальцем по её ключице — медленно, от плеча к ямочке на шее. Она вздрогнула, и он улыбнулся шире.
— Чувствуешь? — спросил он. — Твоё тело знает, чего хочет. Даже когда голова говорит «нет».
— Моё тело хочет, чтобы ты ушёл, — сказала она, но голос предательски сел, и он рассмеялся — коротко, каркающе.
— Врёшь, — сказал он. — Я вижу. У тебя соски твёрдые. Ты дрожишь. Ты мокрая?
Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но он схватил её за запястье — больно, до хруста.
— Отвечай, — сказал он, и улыбка исчезла с его лица. — Я задал вопрос.
Она молчала. Смотрела в сторону, на красных петухов, которые теперь казались кровавыми пятнами на белом.
— Я проверю, — сказал он спокойно. — Если соврёшь — накажу.
Его рука скользнула вниз, по её животу, к подолу платья. Она замерла, не дыша, чувствуя, как его пальцы задирают ткань, как холодный воздух касается голых бёдер. Он не спешил. Он смотрел ей в глаза, пока его рука поднималась выше, к самому сокровенному, к тому, что принадлежало только мужу.
— Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста.
— Пожалуйста? — он остановился. — Хорошо. Скажи мне правду. Ты мокрая?
Она закрыла глаза. Слёзы снова потекли по щекам. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не может соврать, за то, что тело предаёт её, за то, что между ног действительно влажно — от страха, от стыда, от того, что его прикосновения будят то, что спало месяцами.
— Да, — прошептала она. Едва слышно. Словно это слово могло убить её.
АА больно!!!!!