То, что он сейчас отнимал у неё каждым своим словом.
Вернер шагнул ближе. И тогда она почувствовала его запах — кожа, табак, чужой пот, смешанный с одеколоном. Запах, который уже въелся в её дом, в её постель, в её жизнь. У неё перехватило дыхание, и она сделала шаг назад, упершись спиной в дверной косяк.
Он не остановился. Он подошёл вплотную, так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь ткань платья. И медленно, не отводя взгляда, поднял руку к её голове.
Она замерла.
Его пальцы коснулись её косы — тяжёлой, золотой, уложенной короной вокруг головы. Она заплетала её сегодня особенно тщательно, словно эта корона была последней крепостью, последней стеной между ней и тем, что должно было случиться. Шпильки держали туго, каждый виток лежал ровно, как она учила Варю когда-то: «Коса — это гордость женщины, дочка. Пока коса цела — ты цела».
Он дёрнул.
Резко. Без предупреждения. Шпильки брызнули в стороны, застучали по полу, покатились под стол, под лавку. Тяжёлая волна волос упала ей на плечи, и она услышала свой собственный вдох — испуганный, детский, тот самый вдох, который вырывается, когда падаешь во сне.
Волосы рассыпались по спине, золотые, длинные, ниже лопаток. Она чувствовала их тяжесть, их тепло — и его взгляд, который стал другим. Тяжёлым. Голодным.
Он провёл пальцами по её волосам — от корней до самых кончиков, медленно, смакуя каждое движение. Она стояла не дыша, чувствуя, как по спине бегут мурашки, как кожа покрывается гусиной кожей, как между ног становится влажно от страха и стыда. Тело предавало её — оно помнило тепло мужских рук, помнило ласку, помнило, как это бывает, когда тебя касаются нежно. Но это было не нежно. Это было собственнически. Властно.
— Красивая, — сказал он, и его акцент сделал слово грубым, почти неприличным. — Муж давно не трогал?
Она молчала. Смотрела в стену, на красных петухов, которые расплывались перед глазами. Она не хотела, чтобы он видел её слёзы, не хотела давать ему эту власть.
— Я спрашиваю, — его голос стал тише, но в нём появилась сталь, — когда муж в последний раз трогал тебя?
Она сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Но тело помнило — месяц назад, два, вечность назад, когда руки мужа были тёплыми, мозолистыми, своими. Когда он обнимал её на крыльце, утыкаясь носом в макушку, и шептал: «Хорошо-то как, Тать. Живем».
Вернер усмехнулся. Коротко, без веселья. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы, накручивали прядь на палец, и она чувствовала, как натягивается кожа на затылке.
— Я знаю, — сказал он. — Я вижу. Женщина, которую не трогали долго, пахнет иначе. Голодом.
Она закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли — горячие, солёные, одна за другой. Она не всхлипывала, не дрожала, просто стояла и плакала молча, пока он гладил её волосы.
— Не плачь, — сказал он, и в его голосе появилось что-то похожее на нежность. Фальшивую, страшную. — Я не буду грубым. Если ты не будешь сопротивляться.
Он убрал руку от её волос и шагнул к столу. Она услышала, как плеснулась жидкость в стакан, как он подвинул его по дереву.
— Выпей, — сказал он. — Легче будет.
Она открыла глаза. Стакан стоял на краю стола, мутная жидкость плескалась о стенки. Самогон. Коля гнал, до войны. Она посмотрела на стакан, потом на Вернера. Он стоял, прислонившись к столу, сложив руки на груди, и смотрел на неё с терпеливым ожиданием.
— Я не хочу, — сказала она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Стал девочкой