— Хорошая девочка, — сказал он. — За правду я не наказываю.
Он отошёл к столу, налил себе самогона, выпил залпом. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как он пьёт, как двигается его кадык, как блестят его глаза в свете лампы.
— Раздевайся, — сказал он, ставя стакан.
У неё оборвалось сердце.
— Что?
— Ты слышала, — он повернулся к ней. — Раздевайся. Медленно. Я хочу посмотреть.
Она стояла, не в силах пошевелиться. Руки висели вдоль тела, пальцы дрожали. Она смотрела на него и видела не человека — видела форму, видела врага, видела того, кто держит в руках жизнь её дочери.
— Если ты не разденешься сама, — сказал он, и голос его стал ледяным, — я разорву это платье. И тогда ты будешь стоять голая передо мной, но уже без выбора.
Она медленно подняла руки к вороту платья. Ткань была тёмно-синей, шершавой на ощупь, с маленькими пуговицами, которые она застёгивала сегодня утром, думая о том, что этот день будет последним днём её прежней жизни. Первая пуговица поддалась легко. Вторая — пальцы скользнули, пришлось расстёгивать дважды. Третья — она закрыла глаза, чтобы не видеть его взгляд.
— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза.
Она открыла глаза. Посмотрела на него. И продолжала расстёгивать пуговицы — одну за другой, пока ворот не распахнулся, открывая ключицы, верх груди, кружево белья, которое она надела сегодня — лучшее, единственное, которое берегла для мужа.
Вернер смотрел. Молча. Не двигаясь. Только взгляд его стал тяжелее, темнее, и она видела, как он сжимает край стола пальцами, побелевшими от напряжения.
— Дальше, — сказал он хрипло.
Она стянула платье с плеч. Ткань скользнула вниз, по груди, по животу, упала к ногам тёмной лужей. Она стояла перед ним в одном белье — кружевном, белом, которое так не вязалось с этой грязной избой, с этим чужим человеком, с этой войной.
Он медленно обошёл её. Она слышала его шаги, чувствовала его взгляд на спине, на пояснице, на ногах. Он остановился сзади, и она почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, с запахом самогона.
— Красивая, — сказал он. — Очень красивая. Муж дурак, что оставил такую женщину одну.
Он провёл пальцем по её позвоночнику — от шеи до поясницы, медленно, почти невесомо. Она вздрогнула, по коже побежали мурашки, и она ненавидела себя за то, что её тело отвечает на его прикосновения.
— Ложись на кровать, — сказал он. — Лицом вниз.
Она замерла.
— Зачем?
— Я сказал, ложись, — его голос стал жёстким. — Не заставляй меня повторять.
Она шагнула к кровати. Ноги дрожали, колени подгибались. Она опустилась на край, потом легла, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ею — её волосами, её домом. Подушка была влажной от слёз, но она всё равно зарылась в неё лицом, чтобы не видеть, чтобы не слышать, чтобы провалиться сквозь землю.
Она услышала, как он расстёгивает ремень. Как падают на пол сапоги. Как скрипят половицы под его шагами.
Кровать прогнулась под его весом.
Он лёг рядом. Она чувствовала его тепло спиной, чувствовала, как он приподнимается на локте, как его дыхание касается её плеча.
— Ты дрожишь, — сказал он. — Не бойся. Я обещал, что не буду грубым.
Его рука легла ей на талию. Пальцы скользнули под резинку белья, погладили кожу, и она закусила губу, чтобы не закричать.
— Ты пахнешь домом, — сказал он тихо. — Хлебом. Травами. Женщиной.
Он прижался к ней всем телом, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в её ягодицы. Она зажмурилась, вцепилась пальцами
Мой первый поход на нудистский пляж