лампы, он казался выше, шире, массивнее. Светлые волосы зачёсаны назад, холодные серые глаза обшарили комнату, отметили голую Варю на полу, простыню, свисающую с кровати, Татьяну, приподнявшуюся на локте, и задержались на её обнажённой груди.
— А, die Damen, — произнёс он по-немецки, и в его тоне прозвучала не угроза, а удовлетворение. — Nicht schlafend. Gut. Sehr gut.
За его спиной возник Вернер. Капитан был в полной форме — китель застёгнут, ремень затянут, фуражка надвинута низко на холодные голубые глаза. От него пахло табаком и самогоном, и ещё чем-то кислым — запахом возбуждения, который Варя научилась узнавать за эти дни.
— Вставай, — сказал Вернер по-русски, глядя на Варю. — Твоя мать тозе. Обе. Здесь.
Татьяна села на кровати. Простыня соскользнула, и она осталась голой — большая пышная грудь с тёмными сосками, длинные светлые волосы спутаны после сна, на бёдрах красные следы от верёвок. Она не пыталась прикрыться. За последние дни она перестала прикрываться.
— Чего вы хотите? — спросила она. Голос звучал ровно, без дрожи, и это было страшнее крика.
Краузе шагнул в комнату, отодвинув Вернера плечом. Его сапоги остановились в полуметре от Вари, которая всё ещё стояла на коленях, запутавшись в простыне. Он посмотрел на неё сверху вниз — на худые плечи, на острые ключицы, на маленькую грудь с бледно-розовыми сосками, — и улыбнулся. Тонкие губы растянулись, обнажив зубы.
— Девочка, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Та самая. Werner hat nicht gelogen. Действительно... gut.
Он наклонился, взял Варю за подбородок — пальцы были жёсткими, с обкусанными ногтями, — и повернул её лицо к свету. Она не сопротивлялась. Она смотрела мимо него, на дверь в горницу, где в брюках лежал нож.
— Sie hat Feuer, — сказал Краузе через плечо. — Das gefllt mir.
Вернер хмыкнул, закрывая дверь. Щелчок засова прозвучал как выстрел.
— Она ещё не укрощена, — ответил он по-немецки. — Но сегодня ты поможешь. Как договаривались.
Татьяна смотрела на них, не понимая слов, но понимая интонацию. Её пальцы вцепились в край кровати, костяшки побелели. Варя видела, как мать пытается что-то сказать — её губы шевелились, но звука не было, — и вдруг поняла: Татьяна больше не может. Не может протестовать, не может защищать. Что-то сломалось в ней за эту ночь — может быть, когда она кончала на резиновом члене перед хохочущими немцами, а может, когда Вернер заставил её лизать его член вместе с дочерью.
Татьяна медленно перевела взгляд на дочь. И тогда Варя увидела то, чего боялась больше всего: мать больше не смотрела на неё как на ребёнка. Она смотрела на неё как на сообщницу. Как на такую же жертву, с которой они вместе прошли через ад и которая больше не может быть матерью, потому что быть матерью — значит защищать, а она больше не может защищать.
— Хорошо, — прошептала Татьяна. — Пусть делают что хотят. Я больше не могу, Варенька. Не могу.
Краузе расстегнул китель. Медленно, не сводя глаз с Татьяны. Пуговица за пуговицей. Под кителем была серая рубашка, влажная от пота, обтягивающая широкую грудь. Он снял ремень, аккуратно сложил его на стуле — с той же педантичностью, с какой складывал бы форму перед сном, — и повернулся к кровати.
— Ты, — он ткнул пальцем в Татьяну. — На четвереньки. Wie gestern. Как вчера.
Вернер тем временем подошёл к Варе, всё ещё стоявшей на коленях в путанице простыни. Он наклонился, подхватил её под мышки и рывком поднял. Его ладони
Autobusss