ей на поясницу, надавил, заставляя прогнуться. Его пальцы скользнули между её ног — она была мокрая, и он издал короткий смешок, услышав влажный звук.
— Видишь, Краузе? — сказал он по-немецки. — Она уже течёт. Ей нравится. Они все такие — русские бабы. Мать и дочь — одна порода.
Он вошёл в Варю одним резким толчком — до упора, так, что она вскрикнула и вцепилась в мать. Её тело сжалось вокруг него, и он застонал, запрокидывая голову.
— Eng... — выдохнул он. — Узкая. Gut.
Он начал двигаться. Медленно, с оттяжкой — почти выходил полностью, замирал, давая ей почувствовать пустоту, и затем снова заполнял её до предела. Размеренно, ритмично, как метроном. Его руки держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки.
Варя уткнулась лицом в плечо матери. Её тело содрогалось от толчков, с губ срывались короткие, сдавленные стоны, которые она не могла контролировать. Ненависть и возбуждение смешались в ней в одно невыносимое чувство — жгучее, стыдное, разрывающее изнутри.
Краузе смотрел. Он стоял у стены, засунув руки в карманы брюк, и его серые глаза неотрывно следили за происходящим. Когда Вернер набрал темп и кровать заскрипела, он достал из кармана портсигар, закурил, затянулся глубоко.
— Dreh sie um, — сказал он. — Переверни. Хочу видеть лицо матери.
Вернер вышел из Вари, перевернул её на спину одним грубым рывком. Теперь она лежала на простыне, ноги раздвинуты, между бёдер мокро и горячо. Татьяна осталась рядом — на боку, всё ещё не поднимая головы. Вернер развернул её лицо за подбородок, заставил смотреть на дочь.
— Смотри, — приказал он. — Смотри, что я делаю с твоей девочкой.
Он снова вошёл в Варю — теперь лицом к лицу, и она видела его холодные голубые глаза, расширенные зрачки, капельку пота, скатывающуюся по виску. Он наклонился и поцеловал её в губы — жёстко, с напором, проталкивая язык в рот. Она почувствовала вкус табака и самогона, и что-то внутри неё сжалось в болезненном спазме.
Его бёдра двигались быстрее. Влажные шлепки наполняли комнату — кожа о кожу, влага, сбитое дыхание. Варя чувствовала, как удовольствие накатывает волнами — стыдное, нежеланное, непрошеное. Её тело, предательское тело, отвечало на каждое движение, сжималось, впускало глубже.
— Мама... — выдохнула она. Не зовя. Просто произнося это слово, как якорь.
Татьяна протянула руку и нащупала её пальцы. Сжала их — сильно, до боли. Их взгляды встретились, и в глазах матери Варя прочитала то, что не выразить словами: «Я здесь. Мы вместе. Прости меня».
Вернер наращивал темп. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Он обхватил Варю за плечи, притянул ближе, входя глубже, жёстче. Его лицо исказилось гримасой — губы оскалились, глаза закатились.
— Komm... — прохрипел он. — Ja... Ja...
Он кончил — бёдра прижались вплотную, член запульсировал внутри неё, изливая горячее семя. Варя почувствовала, как он вздрагивает, как его пальцы до боли сжимают её плечи. Потом он замер, тяжело дыша, и медленно вышел из неё. Горячая влага потекла по бёдрам на простыню.
В комнате повисла тишина. Только дыхание. Только тяжёлый запах пота и секса. Только скрип половиц под сапогами Краузе, который шагнул ближе.
— Nicht schlecht, — произнёс он, стряхивая пепел на пол. — Но я хочу ещё. Девочка ещё не кончила. Я вижу.
Его серые глаза смотрели на Варю, распластанную на кровати, с раздвинутыми ногами и мокрыми от слёз щеками. Он затушил сигарету о подошву сапога и начал расстёгивать ремень.
— Теперь моя очередь. Werner, подготовь мать. Я хочу их обеих. Gleichzeitig.
Вернер кивнул. Он всё ещё тяжело дышал, но его член уже снова поднимался
Целую мамочек. Агентство Пума