— медленно, неуклонно. Он протянул руку, взял Татьяну за волосы, заставил её подняться.
— Ты слышала, — сказал он ей. — На четвереньки. Рядом с дочерью. Ближе. Чтобы я мог достать вас обеих.
Татьяна повиновалась. Она встала рядом с Варей — их плечи соприкоснулись. Мать и дочь. Две женщины на одной кровати, раздвинувшие ноги перед двумя немецкими офицерами. И в этот момент Варя вдруг поймала своё отражение в тёмном оконном стекле — худая девушка с мальчишеской стрижкой, заплаканная, растрёпанная, с красными пятнами на бёдрах, — и не узнала себя.
Краузе стянул брюки и встал позади неё. Его член был короче, чем у Вернера, но толще — обрезанный, с тупой головкой, уже мокрый от смазки. Он раздвинул её ягодицы, провёл пальцем по промежности, собрал влагу — смесь её соков и спермы Вернера, — и одобрительно хмыкнул.
— Gut vorbereitet, — сказал он. — Хорошо подготовлена.
Он вошёл в неё. Медленно, с нажимом — она почувствовала, как он растягивает её изнутри, заполняет. Толще, чем Вернер. Иначе. Он двигался короткими, сильными толчками, его ладони держали её за талию, пальцы впивались в выступающие рёбра.
Вернер тем временем вошёл в Татьяну сзади. Кровать скрипнула под тяжестью четырёх тел. Два немца двигались в унисон — толчок слева, толчок справа, — и две женщины, мать и дочь, раскачивались навстречу друг другу, сталкиваясь плечами, сплетаясь пальцами.
— Смотри на меня, — прошептала Татьяна. Её голос был сорванным, хриплым. — Смотри на меня, Варенька. Дыши. Считай. Ещё раз.
Она говорила те же слова, которые говорила сотням пациенток за два десятилетия работы. Но здесь, на этой кровати, под немецкими телами, они звучали иначе. Как молитва. Как заклинание. Как попытка остаться живыми.
Варя посмотрела матери в глаза и начала считать. Раз. Толчок. Два. Толчок. Три. Тело предавало её с каждым движением — удовольствие нарастало, скручивалось внизу живота горячей спиралью, и она ненавидела себя за это, ненавидела своё тело, ненавидела этого немца позади, но ничего не могла сделать.
Краузе наклонился, впился губами в её затылок. Его зубы прикусили кожу — больно, до вскрика, — а потом он зашептал по-немецки, быстро, сбивчиво, и ей не нужно было понимать слова. Тон говорил всё: он получал удовольствие. Он получал удовольствие от её тела, от этой кровати, от этой проклятой войны, которая дала ему власть над жизнью и смертью.
Рука Татьяны, сжимавшая Варины пальцы, вдруг задрожала. Варя взглянула на мать — и увидела, что та кончает. Её голубые глаза закатились, губы приоткрылись, из горла вырвался долгий, стонущий всхлип. Вернер вбивался в неё яростно, и она отвечала — бёдра подавались навстречу, тело сжималось вокруг его члена.
— Ja, — рычал Вернер, — ja, ja, ja...
Он кончил следом — его бёдра прижались к ягодицам Татьяны, пальцы до крови впились в её плечи, и он застыл, дрожа, изливаясь в неё. Татьяна рухнула лицом в подушку, её тело ещё содрогалось в остаточных спазмах.
Краузе продолжал двигаться. Теперь его ритм стал хаотичным, неровным — он приближался к развязке. Его пальцы скользнули вперёд, нашли клитор Вари и начали тереть его, жёстко, почти грубо. Она вскрикнула — ощущение было слишком острым, слишком сильным после всего, что случилось.
— Komm, — приказал он ей на ухо. — Кончай. Кончай для меня, kleine Hure.
И она кончила. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него в судороге, и она закричала — высоко, тонко, не в силах сдерживаться. Оргазм накатил волной, затопил стыд, ненависть, страх — осталось только тело, обезумевшее, беспомощное, захлёбывающееся в ощущениях.
Это любовь