у печи — серый комок ткани, в кармане которого был спрятан нож.
— Guten Morgen, — сказал Вернер, не оборачиваясь. — Доброе утро.
Он поставил стакан на карту, прямо на квадрат с надписью «Минск», и медленно повернулся. Его голубые глаза скользнули по ней — с головы до босых ног, — и на тонких губах появилась та самая улыбка, от которой у Вари холодело внутри.
— Ты рано встала. Краузе ещё спит. — Он кивнул в сторону ее прежней спальни, где теперь ночевал оберст-лейтенант. — Он был... доволен. Тобой. Твоей матерью. Вы хорошо поработали.
Слово «поработали» он произнес по-русски, с нажимом, смакуя его.
— Мне нужно одеться, — сказала Варя. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Почти.
— Одеваться? — Вернер поднял бровь. — Зачем? Мне нравится, как ты выглядишь сейчас. — Он повел рукой, описывая ее фигуру в воздухе. — Рубашка отца. Белые ноги. Волосы растрепаны. Как после хорошей ночи.
— Мне холодно.
— Холодно? — Он поднялся. Сделал шаг к ней, потом еще один. — Я могу согреть.
Варя не двинулась с места. Ее босые ступни вросли в половицы, пальцы сжались в кулаки. Она смотрела на Вернера снизу вверх — он был на голову выше, тяжелее, и от него пахло перегаром и одеколоном.
Он остановился в шаге от нее. Протянул руку, взялся за край рубашки, потер ткань между пальцами.
— Советский хлопок. Грубый. Плохое качество. — Он дернул рубашку вверх, обнажая ее бедро. — Но под ним — хорошее качество. Очень хорошее.
Его ладонь легла на ее бедро. Сухая, горячая, с твердыми мозолями от рукояти пистолета. Он провел вверх, к животу, к ребрам, и Варя почувствовала, как кожа покрывается мурашками не от холода — от отвращения, смешанного с чем-то еще, с тем, что ее тело помнило и на что отзывалось помимо воли.
— Я хочу пить, — сказала она. — Можно мне воды?
— Воды? — Вернер усмехнулся. — У меня есть лучше.
Он взял со стола стакан самогона, поднес к ее губам. Варя колебалась секунду, потом приоткрыла рот. Жидкость обожгла горло, потекла по подбородку. Она закашлялась.
— Gut, — сказал Вернер. Он заправил прядь ее волос за ухо, провел пальцем по скуле. — Ты учишься. Твоя мать училась дольше, но теперь она... — он сделал паузу, подбирая слово, — послушная. Ты тоже будешь послушной.
— Я уже сделала всё, что вы хотели.
— Nein. — Он покачал головой. — Ты сделала то, что я приказал. Это не одно и то же. «Хотеть» — это когда ты сама. Когда ты приходишь ко мне. Когда ты просишь.
Он провел большим пальцем по ее нижней губе. Варя не отстранилась.
— Я никогда не приду к вам сама.
— Придешь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тепла, ни угрозы — только уверенность. — Все приходят. Твоя мать пришла. Ты придешь.
Он убрал руку, вернулся к столу, взял стакан, допил самогон. Потом, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Твои брюки там. Одевайся. Краузе захочет завтракать через час. Приготовь что-нибудь. И разбуди мать. Она понадобится.
Он сложил карту, убрал пистолет в кобуру и вышел на крыльцо. Хлопнула дверь. Варя осталась одна в горнице.
Она бросилась к брюкам. Пальцы дрожали, когда она шарила по карманам — вот он, вот, холодная рукоять, костяная, отцовская. Нож был на месте. Она вытащила его, проверила лезвие — острое, отточенное накануне, готовое. Потом сложила и сунула обратно в карман, подальше, чтобы не выпал.
Сегодня. Сегодня она это сделает.
В спальне Татьяна уже сидела на кровати, кутаясь в одеяло. Она смотрела на Варю, и в
Моя первая любовь..