ее взгляде читалось понимание — она знала, о чем думает дочь. Знала и ничего не говорила. Потому что слов больше не осталось.
— Он сказал, Краузе будет завтракать, — сказала Варя. — Я поставлю чайник.
— Варя.
— Что?
Татьяна помолчала. Потом сказала тихо:
— Ты его не убьешь.
— Убью.
— Ты не убьешь его ножом. Там два офицера и целая рота солдат за воротами. Даже если ты ударишь — один раз, может быть, — второй не даст тебе закончить. А потом они убьют нас обеих. Или хуже.
— Хуже уже не будет.
— Будет. — Татьяна поднялась, одеяло упало, но она не стала его поднимать. Она стояла перед дочерью — голая, в синяках, с запекшейся спермой на бедрах, — и в ее голубых глазах была не мольба, а что-то другое. Усталость. Древняя, бесконечная усталость. — Будет. Они могут сделать с нами всё, что захотят. И никто не остановит. Никто не узнает. Нас просто не станет — и всё. А потом придет зима, и дом заметет снегом, и никто не вспомнит, что здесь жили две дуры, которые пытались зарезать немецкого капитана кухонным ножом.
Варя молчала. Ее пальцы сжимали ткань брюк — там, где в кармане лежал нож.
— Тогда что? — спросила она наконец. — Что нам делать? Просто терпеть? Ждать, пока они наиграются и уедут?
— Я не знаю. — Татьяна села на кровать, опустила голову. Светлые волосы упали на лицо. — Я ничего не знаю, Варенька. Я думала, что смогу тебя защитить. Я думала, что если буду делать всё, что они говорят, они оставят тебя в покое. Но они не оставили. И теперь... теперь я даже не знаю, хочу ли я, чтобы твой отец вернулся.
— Мам!
— А что я ему скажу? — Татьяна подняла голову, и в ее глазах стояли слезы. — Что я скажу Коле? «Здравствуй, муж. Ты воевал, а я спала с немецкими офицерами и научилась кончать от них. И наша дочь тоже научилась. Добро пожаловать домой».
Варя подошла к матери, опустилась на корточки перед ней, взяла за руки. Ладони у Татьяны были ледяными.
— Ты не спала с ними. Они тебя насиловали. Это разные вещи.
— Разные? — Татьяна горько усмехнулась. — Варенька, вчера, когда этот оберст-лейтенант вошел в меня, я... — она запнулась, но закончила: — Я кончила. Ты кончила. Мы обе кончили. Тело не различает насилие и желание. Тело просто чувствует. И от этого еще хуже.
Варя не ответила. Она смотрела на мать — и видела себя через двадцать лет. Такую же сломленную, такую же измученную, такую же бессильную. И от этой картины ей стало страшно — по-настоящему страшно, до ледяного комка в груди.
— Мы выживем, — сказала она наконец. — Мы выживем и дождемся папу. А потом мы им всем отомстим.
— Чем? — Татьяна покачала головой. — Кухонным ножом?
Варя вытащила нож из кармана, раскрыла его. Лезвие блеснуло в сером утреннем свете. Она положила его на колени матери.
— Этим. Если не сегодня — то завтра. Если не Вернера — то другого. Мы убьем не сразу. Мы будем ждать. Но когда настанет время — мы будем готовы.
Татьяна взяла нож. Взвесила в ладони. Провела пальцем по лезвию — и на коже выступила тонкая алая полоска.
— Твой отец говорил, что война — это не только битвы. Война — это ожидание. Можно ждать годы. Можно ждать, когда враг расслабится. Когда забудет, что ты опасна. И тогда — один удар, но верный.
Бешеная