Она сложила нож, вернула дочери. Потом встала, подобрала с пола сорочку, натянула через голову. Движения были механическими, заученными — женщина, которая каждое утро делает одно и то же, потому что это единственный способ не сойти с ума.
— Ставь чайник, — сказала она. — Я умоюсь и приду. Нужно накормить гостей.
Слово «гостей» она произнесла с такой интонацией, что Варе стало ясно: мать всё поняла. Нож останется ждать. Не сегодня. Но когда-нибудь.
Через полчаса горница наполнилась запахом кипятка, ржаного хлеба и соленого сала — последнего, что осталось в погребе. Татьяна резала хлеб ровными ломтями, ее руки больше не дрожали. Варя расставляла на столе тарелки — три штуки, две для немцев, одну для них с матерью. Чашки были щербатые, но чистые.
Первым вышел Краузе. Он был в полной форме, гладко выбритый, с влажными после умывания волосами. Его лисье лицо выражало довольство — сытое, ленивое довольство человека, который хорошо провел ночь и рассчитывает так же хорошо провести день.
— Guten Morgen, meine Damen, — пропел он, усаживаясь за стол. — Как спалось?
Татьяна поставила перед ним тарелку с хлебом и салом.
— Хорошо, герр оберст-лейтенант.
— Gut, gut. — Он взял ломоть хлеба, понюхал, откусил. — Хлеб хороший. Сама пекла?
— Сама.
— Умеешь. — Он жевал, не сводя с нее глаз. — И печь умеешь, и... другое умеешь. Vielseitig. Разносторонняя женщина.
Татьяна не ответила. Она продолжала резать хлеб — ровно, методично, словно ничего не слышала.
Вернер вошел со двора. Сел напротив Краузе, взял стакан, налил самогона. Они заговорили по-немецки — быстро, деловито. Варя разбирала только отдельные слова: «Front», «Nachschub», «morgen». Фронт. Снабжение. Завтра. Она налила чай в две чашки, подвинула офицерам.
— А ты? — спросил Краузе, глядя на Варю. — Ты не ешь?
— Я не голодна.
— Не голодна? — Он переглянулся с Вернером, хмыкнул. — После такой ночи нужно есть. Восстанавливать силы. — Он пододвинул к ней свою тарелку с недоеденным хлебом. — Ешь.
Варя взяла хлеб. Откусила — и едва не подавилась. Хлеб казался безвкусным, как бумага.
— Werner, — сказал Краузе, снова переходя на немецкий, — wie lange bleibt das Mdchen noch? Sie ist gut. Besser als die Alte.
— Solange du willst, — ответил Вернер. — Sie gehrt uns.
Варя не поняла слов, но поняла тон. И от этого тона у нее сжался желудок.
— Что он сказал? — спросила она по-русски, глядя прямо на Краузе.
Тот усмехнулся:
— Он сказал, что ты хорошо... arbeiten. — Он постучал пальцем по столу. — Работаешь. Как твоя мать.
— Я не работаю на вас.
— Nein? — Краузе поднял бровь. — А что же ты делаешь? Лежишь, раздвигаешь ноги, принимаешь гостей. Это работа. Тяжелая работа. — Он засмеялся собственной шутке, и Вернер поддержал его коротким смешком.
Варя сжала в руке чашку так, что побелели костяшки. Татьяна предостерегающе положила ладонь на ее запястье.
— Варенька, принеси еще кипятка.
Это был не приказ. Это была просьба. Мольба. Не делай глупостей. Не сейчас.
Варя встала, взяла чайник и вышла в сени. Там было темно и прохладно, пахло сушеными травами и мышами. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сосчитала до десяти, потом до двадцати. Нож в кармане брюк жег бедро.
Она вернулась в горницу. Краузе уже доедал сало, вытирая жирные пальцы о скатерть. Вернер курил, пуская дым в потолок.
— Значит так, — сказал Краузе, откидываясь на стуле. — Сегодня вечером у меня встреча с командиром гарнизона. Я вернусь поздно. Но ты, — он ткнул пальцем в Варю, — будешь ждать меня здесь. В спальне.
Вика часть 2