— А твоя мать проведет вечер с Вернером. — Краузе улыбнулся. — Ему тоже нужно развлечение. Nicht wahr, Werner?
— Jawohl, — сказал Вернер, глядя на Татьяну. — Genau.
Татьяна не отвела взгляда. Не опустила глаза. Она смотрела на Вернера — спокойно, прямо, с той самой усталой решимостью, которую Варя видела у нее сегодня утром. И в это взгляде не было больше страха. Только ожидание.
— Хорошо, — сказала она по-русски. — Мы будем ждать.
Краузе поднялся, одернул китель, поправил портупею. Его движения были резкими, отрывистыми — офицер, который думает о делах.
— Тогда до вечера. — Он кивнул и вышел.
Вернер задержался. Он докурил сигарету, затушил окурок в пустой консервной банке и подошел к Татьяне. Встал за ее спиной, положил руки на плечи. Она не дрогнула.
— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он. — Отдохнувшая. Спокойная. Мне нравится.
Он наклонился, поцеловал ее в шею — долго, влажно, оставляя след. Потом выпрямился и направился к двери. У порога обернулся через плечо:
— Вечером надень ту ночную рубашку. Белую. С кружевом. Мне нравится, как она просвечивает.
Дверь закрылась. Тишина.
Варя стояла у стола с чайником в руках. Татьяна сидела неподвижно, глядя перед собой. На ее шее, там, где только что были губы Вернера, краснело влажное пятно.
— Я убью его, — сказала Варя. Не вопрос. Не обещание. Констатация.
— Подожди, — ответила Татьяна, не поворачиваясь. — Подожди еще немного.
Она встала, подошла к окну. За стеклом, во дворе, немецкие солдаты грузили ящики в кузов грузовика. Овчарка лаяла, рвалась с поводка. Обычное утро на перевалочной базе. Обычная оккупация. Обычная жизнь, которая больше не была жизнью.
— Сегодня ночью, — сказала Татьяна, не оборачиваясь, — Краузе будет один. Вернер, наверное, напьется. Он всегда напивается, когда остается без начальства. Это наш шанс.
Варя подошла к матери, встала рядом.
— Ты согласна?
— Я не знаю, на что я согласна. — Татьяна повернулась к дочери. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. — Я знаю только одно: этот оберст-лейтенант не должен уехать из нашего села живым. Он знает наши лица, наши имена, наши тела. Если он уедет — он расскажет другим. И тогда сюда придут новые. И новые. И этому не будет конца.
— Значит, сегодня.
— Сегодня. — Татьяна кивнула. — Когда он вернется. Когда он будет один. Когда он заснет.
Варя достала нож из кармана, раскрыла его. Они вдвоем смотрели на лезвие — длинное, тонкое, острое, — и в этом лезвии отражались два лица. Мать и дочь. Две женщины, которые больше не могли ждать.
Стук в окно заставил их обеих вздрогнуть.
Варя обернулась первой — и увидела за стеклом лицо Коли. Он прижимался носом к мутному стеклу, его светлые вихры торчали в разные стороны, серые глаза были расширены от ужаса. Он стучал костяшками пальцев часто, дробно, и его губы беззвучно шевелились.
— Варя! Варя, открой!
Она бросила нож на стол, рванула задвижку. Окно распахнулось, впуская в горницу холодный утренний воздух и запах гари.
— Коля, ты что?..
— Они идут, — выпалил он, задыхаясь. — Там, у ворот, овчарка... она лает, и солдаты бегут... они сказали — три человека из леса, партизаны... будут обыскивать дома, и ваш тоже... Варя, спрячьте всё, что нельзя показывать, всё, что...
Он осекся, потому что увидел нож на столе. Увидел Татьяну в ночной сорочке, с засосами на шее. Увидел Варины босые ноги, рубашку, которая едва прикрывала бедра, и синяки на запястьях.
— Что у вас... — начал он и замолчал.
— Коля, беги домой, — сказала Татьяна резко. — Сейчас же. Запри
Любимый отец