Она захлопнула окно, задернула занавеску. Повернулась к Варе:
— Нож. В печь. Сейчас же.
— Но мы же...
— Сейчас не время! — Татьяна схватила нож со стола, сунула в руки дочери. — В печь, живо. И оденься. Если они будут здесь — они не должны ничего заподозрить.
Варя бросилась к печи. Чугунная дверца отворилась с тяжелым скрипом, внутри еще тлели угли с вечера. Она швырнула нож в золу, захлопнула дверцу и вытерла руки о рубашку.
Со двора уже слышались крики. Немецкая речь — отрывистая, резкая. И лай овчарки, переходящий в яростный вой.
Лай овчарки перешёл в захлёбывающийся вой, и почти сразу в дверь забарабанили — не вежливый стук костяшками, а тяжёлый удар сапога, от которого доски загудели.
— Aufmachen! ffnen Sie die Tr! — голос Вернера, резкий, злой.
Татьяна метнулась к печи, задвинула заслонку плотнее, вытерла руки о подол сорочки. Варя уже натягивала брюки — пальцы дрожали, пуговица не попадала в петлю, — когда дверь распахнулась сама, без разрешения, и в горницу шагнули двое.
Вернер первым. За ним — Краузе, грузный, краснолицый, с одышкой после быстрой ходьбы. От обоих несло потом, табаком и самогоном. Овчарка, огромная, дымчато-серая, рвалась с поводка прямо в дом, но Краузе удержал её за ошейник — рывком, от которого пёс захрипел и сел у ноги.
— Was ist los? — Вернер обвёл горницу взглядом, который не спрашивал, а обыскивал. — Почему не открывали?
— Мы спали, — сказала Татьяна, не двигаясь от печи. Голос ровный, почти спокойный, если не видеть, как пальцы впились в край заслонки. — Время позднее. Мы не ждали гостей.
— Гостей, — повторил Краузе по-русски, коверкая шипящие. — Гостей. Ха. — Он обернулся к Вернеру и сказал что-то по-немецки, быстро, гортанно. Татьяна разобрала только «партизанен» и «вальд». Лес.
Вернер кивнул, не сводя глаз с Татьяны.
— Из леса три человека бежали. Партизаны. Мы ищем. Они могли спрятаться здесь. В доме. В сарае. Где угодно.
— У нас никого нет, — сказала Варя. Она стояла босая, в рубашке, которую не успела заправить, и брюках, которые сползали с бёдер. Одна пуговица всё ещё болталась незастёгнутой. — Мы одни.
Вернер посмотрел на неё. Медленно. От босых ступней — вверх, по голым икрам, по бёдрам, обтянутым тканью брюк, по рубашке, под которой угадывались очертания груди, по шее, где билась синяя жилка, — до глаз. И улыбнулся.
— Сейчас проверим.
Он шагнул в спальню. Краузе остался в горнице — заслонил собой дверной проём, широко расставив ноги, и овчарка заскулила у его сапога, чуя чужой страх.
Вернер прошёл в спальню, и Варя услышала, как он откидывает одеяла, открывает сундук, опрокидывает стул. Каждый звук — как удар. Татьяна стояла у печи, белая как мел, и Варя видела, как мать смотрит на заслонку. Туда, где в золе лежал нож. Длинный. Тонкий. Острый.
Краузе обвёл горницу взглядом, и его глаза остановились на Варе. Он осмотрел её так же, как Вернер — медленно, оценивающе, — и усмехнулся.
— Дефочка, — сказал он, смакуя слово. — Ты дрожишь. Почему? Холодно? Или страшно?
— Мне не страшно, — ответила Варя.
Краузе хохотнул — коротко, сухо, — и что-то сказал по-немецки, не оборачиваясь к Вернеру. Из спальни донёсся смех капитана — такой же сухой, как у оберст-лейтенанта, — и снова грохот опрокинутой мебели.
— Твой капитан, — Краузе кивнул в сторону спальни, — он говорил, что ты красивая. Но я не верил. Теперь вижу. — Он сделал шаг к Варе, и овчарка
Клубничка