зарычала, но он дёрнул поводок и скомандовал: — Platz!
Пёс лёг. Краузе подошёл к Варе вплотную. От него пахло кислым вином и кожей. Он протянул руку — толстые пальцы с жёлтыми ногтями — и коснулся её ключицы, там, где расходились полы рубашки.
— Не трогайте её, — сказала Татьяна от печи. Голос сорвался на полуслове.
— Молчать, — бросил Краузе, не оборачиваясь. — Или я прикажу обыскать печь.
Татьяна замерла.
Краузе провёл пальцем по Вариной ключице, спустился ниже, к краю рубашки, и отвёл ткань в сторону — ровно настолько, чтобы увидеть грудь. Варина грудь — маленькая, упругая, с бледно-розовым соском, который сжался от холода и прикосновения, — была открыта его взгляду. Он смотрел. Не двигался. Только дышал — часто, со свистом, — и его палец чертил круги по коже, спускаясь всё ниже.
— Хорошая дефочка, — прошептал он. — Очень хорошая.
Варя стояла не шевелясь. Её руки висели вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, но она не отстраняась. Если он дёрнет поводок — овчарка разорвёт горло. Если он прикажет обыскать печь — найдут нож. Если она пошевелится — мать заплатит за это.
Из спальни вышел Вернер. В руке он держал белые кружевные трусы — те самые, что Татьяна сняла в первое утро и больше не надевала. Он поднёс их к лицу, вдохнул — демонстративно, громко, — и улыбнулся.
— Чисто, — сказал он. — Но пахнет женщиной. Сладкая. Твоя? — Он посмотрел на Татьяну. — Или её? — Кивок в сторону Вари.
— Мои, — сказала Татьяна. Голос был мёртвый. — Положите.
— Я возьму, — ответил Вернер и сунул трусы в карман кителя. — На память. Краузе, что там у тебя?
— Смотрю, — ответил оберст-лейтенант. — Ты был прав. Хороший товар.
— Я говорил. — Вернер подошёл к ним, и теперь они оба стояли возле Вари — один сбоку, другой спереди, — и она чувствовала запах двоих мужчин, слышала дыхание двоих, видела две пары глаз, которые раздевали её одновременно. — Мать тоже хороша. Вот. — Он кивнул на Татьяну. — Посмотри сам.
Краузе обернулся. Его глаза пробежали по Татьяне — от босых ног до распущенных волос, — задержались на груди, просвечивающей сквозь тонкую сорочку, и он цокнул языком.
— Да. Хороша. — Он шагнул к ней, оставив Варю стоять с обнажённой грудью под взглядом Вернера. — Подойди.
Татьяна не двинулась с места.
— Я сказал: подойди. — Голос Краузе стал жёстче. — Или я позову солдат. Они сейчас обыскивают сарай, но могут прийти и сюда. Хочешь, чтобы они тоже посмотрели? На тебя. На дочь. На всё, что у вас есть.
Татьяна шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Третий. Пока не остановилась перед Краузе — так близко, что он мог дотянуться до неё рукой. Он и дотянулся. Сжал грудь через сорочку — грубо, без ласки, — и смотрел, как ткань натягивается на соске.
— Вернер говорил, что ты кончаешь громко, — сказал Краузе. — Это правда?
Татьяна молчала. Её лицо застыло, как маска, но пальцы, которые теребили край сорочки, дрожали мелкой дрожью.
— Я спросил, — повторил Краузе. — Ты кончаешь громко? Кричишь? Или тихо, как мышь?
— Я не... — начала Татьяна, но Краузе сжал грудь сильнее, и она замолчала, закусив губу.
— Не кричишь? — Краузе усмехнулся. — Значит, ещё не научилась. Мы научим.
Вернер тем временем подошёл к Варе сзади. Она почувствовала его дыхание на затылке, его руки — одна легла на талию, вторая скользнула под рубашку, на живот, и замерла там, поглаживая кожу большим пальцем.
Что было бы, если бы Елена все же дала Дэймону!