Варя закашлялась, слёзы брызнули из глаз, но он не отступил. Он держал её за затылок — пальцы вцепились в короткие волосы, — и двигался. Быстро. Жёстко. Не заботясь о том, может ли она дышать.
— Хорошая дефочка, — бормотал он, запрокидывая голову. — Guter Mund. Sehr gut. Очень хороший рот.
Татьяна видела всё. Вернер держал её лицо, не давая отвернуться, и она видела, как голова дочери дёргается в такт толчкам, как по подбородку течёт слюна вперемешку со смазкой, как Варя давится и хрипит, но не кусается — не потому что не хочет, а потому что знает: если укусит, их обеих убьют. Медленно.
— Смотри, — повторял Вернер ей в ухо. — Она старается. Для тебя. Всё для тебя.
Краузе двигался ещё с полминуты — а может, минуту, Варя потеряла счёт времени, — и вдруг замер, удерживая её голову на месте. Его член запульсировал в её горле, и она почувствовала, как горячая, солёная жидкость заполняет рот. Он кончил — молча, без стона, только дыхание стало громче, — и держал её так, пока последние капли не стекли по её языку.
Потом отпустил. Варя упала на четвереньки, и её вырвало — прямо на дощатый пол, на разбитую чашку, которую так и не убрали, на осколки, впившиеся ей в колени. Сперма смешалась с желчью, и Краузе брезгливо отступил.
— Она грязная, — сказал он, застёгивая брюки. — Твоя дефочка. Испачкала мой сапог.
Вернер отпустил Татьяну. Она рухнула на колени рядом с дочерью, обняла её за плечи, прижала к груди, не замечая, что рубашка промокла от рвоты и слёз.
— Тише, тише, маленькая моя, — шептала она. — Я здесь. Я рядом. Всё кончилось.
— Ничего не кончилось, — сказал Вернер. — Завтра мы вернёмся. И закончим то, что начали. — Он наклонился к Татьяне и добавил, почти шёпотом: — Краузе хочет вас обеих. В кровати. Вместе. Как вы умеете. Слышишь?
Татьяна не ответила. Она гладила Варю по голове — по коротким волосам, спутанным и мокрым, — и смотрела в пол.
— Завтра, — повторил Вернер. — Будьте готовы. Und mach keinen Unsinn. И никаких глупостей. — Он пнул носком сапога осколки разбитой чашки и направился к двери.
Краузе уже стоял на пороге, удерживая овчарку. На его лице застыло выражение сытого удовлетворения.
— Сладкая, — сказал он напоследок. — Но маленькая. В следующий раз возьму иначе. Tschss.
Дверь захлопнулась. Шаги стихли. Лай овчарки перешёл в отдалённый стук — собака успокоилась, когда хозяин покинул двор.
Тишина.
Татьяна и Варя остались на полу — две женщины на коленях в луже рвоты и спермы, обнявшись так крепко, как будто хотели врасти друг в друга и никогда больше не разделяться. Часы на стене тикали громко, как метроном, отсчитывая минуты этой ночи. Где-то за стеной, в доме Елены, плакал Коля — тихо, в подушку, чтобы не услышала мать.
— Я убью их, — сказала Варя. Голос был хриплый, сорванный. — Обоих. Завтра. Когда они придут.
— Нож, — прошептала Татьяна. — Он в печи. Мы достанем его утром.
— Я не достану, — сказала Варя и отстранилась от матери. Её лицо было бледным, но глаза — карие, глубокие — горели. — Я найду другой. У Коли есть. Отцовский. Охотничий. Я попрошу.
— Варя...
— Нет, мама. — Дочь поднялась на ноги — покачнулась, но устояла. — Ты сделала всё, что могла. Ты защищала меня. Теперь моя очередь.
Она подошла к окну — тому самому, куда полчаса назад стучал Коля, — и прижалась лбом к холодному стеклу. В темноте двора медленно гас свет
История одного путешествия.