в окнах дома Елены. Последний фонарь. Последний вздох. Потом — темнота.
Татьяна подошла сзади, обняла дочь за плечи, прижалась щекой к её затылку. Они стояли так долго — две тени в тёмной горнице, — и в тишине было слышно только их дыхание: одно на двоих.
— Ты помнишь, — сказала Татьяна, — как папа говорил: «Никогда не сдавайся. Даже когда кажется, что всё кончено».
— Помню. — Варя повернулась и посмотрела матери в глаза. — Он не сдался. И мы не сдадимся.
— Мы не сдадимся, — повторила Татьяна. — Завтра. Всё кончится завтра.
Но это «завтра» лежало между ними, как нож в золе, — холодное, острое, ждущее. И никто из них не знал, увидят ли они следующий закат.
Стук повторился — не костяшками, а целой ладонью, прижатой к стеклу, отчего на мутной поверхности остался влажный след. Варя оторвала лоб от окна. За стеклом, в сером предрассветном мареве, маячило лицо Коли — бледное, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом. Он дышал часто, как загнанный щенок, и губы его шевелились, но слов не было слышно.
— Там... — прошептала Варя, вглядываясь в его губы. — Он говорит «там».
Татьяна уже стояла рядом, сжимая плечо дочери. Её длинные светлые волосы, распущенные после сна, упали на плечи Вари — золотистая волна на худых, мальчишеских плечах.
Коля тыкал пальцем куда-то в сторону ворот, и теперь они обе услышали: лай. Глухой, утробный, с подвывом — так лает только немецкая овчарка, обученная брать горло. И за этим лаем — голоса. Отрывистая немецкая речь, в которой Варя уже различала отдельные слова: «Haus», «Fenster», «suchen».
— Они идут, — выдохнула Варя и рванулась от окна.
Её босые ноги запутались в простыне, свисавшей с кровати — той самой, на которой они с матерью лежали час назад, обнажённые и обессиленные. Варя дёрнулась, упала на колено, вскрикнула сквозь зубы, и Татьяна бросилась к ней, подхватила под мышки.
— В горнице. — Варя выпрямилась, откинула простыню. — В печи. Я не достала.
За дверью уже звучали шаги — двое, а может, трое. Тяжёлые сапоги по дощатому полу горницы. Звякнула отодвигаемая табуретка. Чей-то голос — ленивый, с хрипотцой — произнёс по-немецки что-то, чего Варя не разобрала, но интонация была вопросительной. Ищейка.
— Verdammt noch mal, — ответил второй голос, и Варя узнала его. Вернер. — Sie sind nirgendwo. Wahrscheinlich drauen.
Она не знала, что значит «drauen», но по тому, как Татьяна вздрогнула, поняла: мать знает. Или догадывается.
— В окно, — прошептала Татьяна, подталкивая Варю. — Быстро.
— Мама, там Коля...
— Коля подождёт. — Татьяна уже распахивала створки — те самые, в которые минуту назад стучал соседский паренёк. — Давай.
Варя перемахнула через подоконник — худая, гибкая, в одной мужской рубахе, едва доходившей до середины бедра. Босые ступни коснулись мокрой от росы травы, и холод обжёг пальцы. Она присела, вжавшись спиной в бревенчатую стену, и оглянулась на мать.
Татьяна уже тоже перекидывала ногу через подоконник — высокая, статная, с пышной грудью, которая тяжело колыхалась под тонкой сорочкой, — когда дверь спальни распахнулась.
— Halt!
Татьяна замерла. Одна нога ещё в комнате, другая — снаружи, в траве. Сорочка задралась до бёдер, обнажая длинные стройные ноги с голубоватыми прожилками вен под бледной кожей. В проёме стоял Вернер — в расстёгнутой до середины груди полевой блузе, без ремня, с сигаретой в углу рта. За его плечом маячил Краузе — тот самый оберст-лейтенант, который ещё вчера заставлял Варю открывать рот, — и держал на поводке овчарку.
Флорофилия