— Куда собралась, schne Frau? — Вернер стряхнул пепел на пол и сделал шаг к окну. — И дочка твоя. Drauen. Wie niedlich. Как мило.
Он схватил Татьяну за запястье — то самое, на котором ещё не сошли синяки от вчерашних пут, — и рванул обратно в комнату. Женщина вскрикнула, потеряла равновесие и упала бы, если бы Вернер не удержал её за талию. Он прижал её к себе — спиной к своей груди — и посмотрел в окно, на Варю, скорчившуюся под стеной.
— Заходи, — сказал он по-русски, медленно, как ребёнку. — Или мама заплатит. Снова.
Варя не двигалась. Её карие глаза смотрели на мать — на то, как пальцы Вернера сжимают её бока, как большие пальцы медленно, почти лениво, гладят выступающие рёбра. Татьяна не плакала — она смотрела на дочь и едва заметно качала головой: «Не надо».
— Краузе, — бросил Вернер через плечо, — sag dem Hund, er soll still sein. Он пугает мою гостью.
Краузе дёрнул поводок и что-то приказал собаке. Овчарка села, но продолжала скалиться, переводя взгляд с Вернера на окно.
— Я считаю до трёх, — сказал Вернер, и его голос стал тем ледяным, ровным тоном, от которого у Татьяны подкашивались колени. — Раз.
Ладонь скользнула с её талии вниз, на ягодицу, и сжала — грубо, по-хозяйски. Татьяна дёрнулась, но Вернер держал крепко.
— Два.
Вторая рука легла ей на грудь — на ту пышную, мягкую грудь, которую он вчера мял, кусал, оставлял на ней засосы. Сквозь тонкую сорочку Варя видела, как большой палец Вернера находит сосок и начинает медленно обводить его, надавливая до побеления кожи.
— Три, — сказал Вернер и начал задирать подол сорочки, собирая ткань в кулак у Татьяниной талии. — Сейчас здесь будет очень интересно, Краузе. Magst du zusehen?
— Immer, — отозвался Краузе, и его лисье лицо растянулось в улыбке.
— Я иду! — крикнула Варя и перемахнула обратно через подоконник.
Она приземлилась на дощатый пол босыми ногами — осколок разбитой чашки, всё ещё не убранный, впился ей в пятку, но она даже не поморщилась. Варя выпрямилась перед Вернером — худая, угловатая, в отцовской рубахе, которая болталась на ней как на вешалке, — и посмотрела ему прямо в глаза.
— Вот и умница, — сказал Вернер и отпустил Татьяну. — Видишь, Краузе? Послушная дефочка. Иногда.
Татьяна отшатнулась к стене, запахивая сорочку, но Вернер уже потерял к ней интерес. Он смотрел на Варю — на её короткие спутанные волосы, на острые ключицы, выступавшие из ворота рубахи, на босые ступни с капелькой крови на пятке.
— Ты поранилась, — заметил он и присел на корточки, рассматривая её ногу. — Больно?
Варя не ответила. Она стояла, сжиая кулаки, и смотрела на его затылок — светлые волосы, зачёсанные назад, с капельками пота на висках. Если бы нож был у неё в руке, она бы ударила прямо сейчас — в то место, где шея переходит в плечо, где бьётся сонная артерия.
Но ножа не было. Нож остался в печи, в золе, за дверью спальни, где стоял Краузе с овчаркой.
Вернер поднял осколок с её пятки — медленно, почти нежно, — и поднёс к свету. Капелька крови блестела на стекле, яркая, как рябина в сентябре.
— Краузе, — сказал он, поднимаясь, — смотри. Sie blutet. Но молчит. Смелая.
— Маленькая, но злая, — отозвался Краузе. — Wie eine Biene. Как пчела.
— Я не пчела, — сказала Варя по-русски. — Я — змея. И я укушу.
Корпоратив (часть 1)