ещё, пока головка не коснулась мягкого нёба. Краузе застонал — тихо, сквозь зубы — и начал двигаться сам, толкаясь ей в горло мелкими, точными толчками.
— Sie ist gut, Werner, — бросил он через плечо. — Besser als gestern. Лучше.
— Я же говорил, — отозвался Вернер, не сбавляя темпа. Татьяна уже не сдерживала стонов — они вырывались из неё с каждым толчком, громкие, влажные, и кровать скрипела всё быстрее. — Учится. Обе учатся.
Краузе вынул член изо рта Вари — со звуком, с нитью слюны, потянувшейся от её губ, — и присел перед ней на корточки. Его зеленоватые глаза оказались на уровне её глаз, и в них Варя увидела не злость, не похоть даже, — а холодный, хирургический интерес.
— Теперь ты ляжешь, — сказал он, — и раздвинешь ноги. Я хочу посмотреть, что у тебя там. Ganz genau. Очень внимательно.
Варя легла на спину — прямо на дощатый пол, на осколки, которые впивались в лопатки и крестец. Она раздвинула ноги, согнув их в коленях, и Краузе опустился между ними. Он не торопился — сначала провёл пальцами по внутренней стороне её бедра, от колена к паху, и кожа покрылась мурашками от его прикосновения.
— Glatt, — пробормотал он. — Гладкая. Wie Seide.
Его пальцы коснулись её там — сначала внешних складок, которые он раздвинул большим и указательным пальцами, как раздвигают лепестки цветка. Варя закусила губу. Его прикосновение было холодным и изучающим — не грубым, но абсолютно бесчеловечным. Как будто он рассматривал не женщину, а механизм.
— Enge, — сказал он. — Узкая. Gut. — Он провёл пальцем глубже, нащупывая вход, и Варя дёрнулась. — Trocken. Сухая. Надо это исправить.
Он наклонился и плюнул ей между ног — густая слюна упала на складки, и Краузе растёр её пальцем, смешивая с собственной влагой Вари, которая начала проступать несмотря ни на что. Потому что тело не спрашивает разрешения. Потому что тело помнит вчерашний оргазм — тот самый, который вырвался из неё на глазах у матери и немцев, — и сейчас, когда пальцы Краузе двигались внутри, оно откликалось помимо воли.
— А вот и влага, — заметил Краузе с удовлетворением. — Dein Krper lgt nicht. Твоё тело не врёт.
С кровати раздался вскрик — Татьяна кончала. Её спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и длинные светлые волосы упали на подушку. Вернер держал её за бёдра, помогая двигаться, и смотрел на её лицо — на то, как разглаживаются морщины у глаз, как приоткрывается рот в беззвучном крике, как вздрагивают ресницы. Её оргазм длился долго — может, полминуты, — и всё это время Вернер не прекращал двигаться, растягивая её удовольствие до предела.
— Смотри, Краузе, — сказал он, когда Татьяна обмякла на его груди. — Вот так должна кончать женщина. Не как твоя фройляйн. Laut. Громко.
— Моя сейчас тоже закричит, — пообещал Краузе и перевернул Варю на живот.
Она оказалась на четвереньках — колени на осколках, ладони на шершавых досках, — и Краузе встал сзади на колени. Он провёл членом по её ягодицам, оставляя влажный след, и пристроился между ног.
— Сейчас, — прошептал он ей на ухо, наклоняясь, — ты будешь хорошей дефочкой. Ja?
И вошёл.
Медленно — не так, как вчера Вернер, не рывком, а постепенно, миллиметр за миллиметром. Его тонкий, изогнутый член раздвигал её изнутри, и Варя чувствовала каждую вену, каждую неровность. Было больно — она была узкой, а он не дал ей времени привыкнуть, — но боль была не главным. Главным было унижение: стоять на четвереньках, как сука,
Случай на лесном озере.