Татьяна наклонилась ниже. Её губы коснулись плеча Вари — того самого, где Краузе оставил след зубов, — и поцеловали его. Нежно. Так, как она целовала её, когда Варя была маленькой и разбивала коленки.
— Мамочка, — прошептала Варя. Впервые за много лет назвала её так — не «мам», а «мамочка», по-детски, — и у Татьяны внутри что-то оборвалось.
Она продолжила. Её губы скользнули ниже — по груди, по животу, оставляя влажные следы. Её руки гладили бёдра дочери, раздвигали их — осторожно, но настойчиво, — и Варя вдруг поняла, что мать делает именно то, что делал Вернер с ней самой. Те же движения. Те же прикосновения. Он научил её. Он выдрессировал её, как собаку, и теперь она повторяла это на собственной дочери.
— Не закрывай глаза, — приказал Вернер. Он отошёл к столу и теперь стоял там, расставив ноги и наблюдая. — Смотри на мать. Смотри, что она делает ради тебя.
Варя открыла глаза. Татьяна стояла перед ней на коленях — её красивое лицо было мокрым от слёз, длинные волосы прилипли к щекам, — и её пальцы уже касались того места между ног дочери, куда раньше входили только чужие, немецкие, жестокие.
— Мам, — сказала Варя. Теперь это был не шёпот. Это был крик — тихий, сдавленный, но крик. — Мам, не трогай меня там. Пожалуйста. Лучше пусть они. Лучше они, чем ты.
Татьяна замерла. Её рука остановилась в сантиметре от входа — влажного, набухшего, — и она посмотрела дочери в глаза.
— Я должна, — сказала она. — Иначе он убьёт тебя. Или отдаст солдатам. Как Елену. Ты слышишь? Как Елену.
— Пусть, — сказала Варя. В её карих глазах — отцовских глазах, — стояла такая боль, какой Татьяна не видела никогда. — Пусть убьёт. Только не ты.
— Она упрямая, — подал голос Краузе. Он отошёл от окна и теперь стоял рядом с Вернером, докуривая сигарету. — Wie ihre Mutter. Как мать.
Он подошёл к Татьяне, наклонился и взял её за запястье. Поднял её руку — ту самую, что она не решалась опустить, — и сам прижал её ладонь к промежности Вари.
— Вот так, — сказал он. — Fhlst du? Чувствуешь? Она мокрая. Она уже мокрая. Твоя дочь течёт от того, что ты её трогаешь.
Татьяна почувствовала — под её пальцами было горячо и скользко, и это не было семя Краузе, нет, это было новое, свежее, её собственная смазка, — и её чуть не вырвало. Прямо на пол, рядом с осколками чашки.
— Нет, — прошептала она. — Нет, я не могу.
— Можешь, — сказал Вернер. — Ты уже можешь. Ты делала это со мной. Ты делала это ртом. Теперь сделай пальцами.
Он отпустил её руку и отошёл на шаг. Татьяна осталась на коленях, с ладонью, прижатой к промежности дочери, и Варя смотрела на неё снизу — смотрела так, словно мать превратилась в чудовище.
И тогда Татьяна закрыла глаза и начала.
Её пальцы раздвинули влажные складки — осторожно, медленно, как она делала это сама с собой много лет назад, когда была молодой и муж ещё не ушёл на фронт. Она нашла вход и обвела его кончиком указательного пальца — кругом, ещё кругом, — и Варя всхлипнула. Не от возбуждения. От стыда.
— Вот так, — сказал Вернер. Его голос стал ниже, гортаннее. — Дальше.
Палец Татьяны скользнул внутрь — сначала одна фаланга, потом две, — и Варя застонала. Это
Гарри Поттер, Драко Малфой и рабыни Хогвартса (глава 5)