пока мать смотрит с кровати, пока немец с лисьим лицом входит в неё сзади, пока овчарка у ножки кровати скалится и рычит.
— Enge, — повторил Краузе, начиная двигаться. — Sehr enge. — Его пальцы впились в её ягодицы, раздвигая их шире. — Aber gut. Очень хорошо.
Варя смотрела в пол — на разбитую чашку, на осколки, на пятно крови, оставленное её пяткой, — и считала толчки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. На десятом Краузе ускорился, и его дыхание стало громче. На пятнадцатом он наклонился и вцепился зубами в её плечо — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. На двадцатом она почувствовала, как внутри начинает нарастать то самое тепло — предательское, ненавистное, — и закусила губу до крови, чтобы не застонать.
— Вернер, — позвал Краузе сквозь зубы, — она молчит. Почему она молчит?
— Потому что гордая, — ответил Вернер. Он уже спихнул Татьяну с себя и теперь стоял рядом, застёгивая брюки. — Aber stolz muss gebrochen werden. Гордость нужно ломать. Дай ей.
Краузе перехватил Варю за талию и вошёл до упора — так глубоко, что головка коснулась шейки матки. Варя дёрнулась вперёд, но он держал крепко.
— Кричи, — приказал он. — Кричи, или я войду туда, куда ты не хочешь.
Он надавил пальцем на её анус — мокрым от её собственной смазки пальцем, — и Варя поняла, что он не шутит. Ни один немец здесь не шутит.
И она закричала.
Не от боли — хотя палец Краузе уже проталкивался внутрь, — а от унижения. От того, что мать смотрит. От того, что Коля, наверное, всё ещё стоит под окном и слышит. От того, что отец пропал на фронте и не придёт спасти их.
И под этот крик Краузе кончил — глубоко в ней, с долгим гортанным стоном, который больше походил на рык. Его член пульсировал внутри, выплёскивая горячее семя, и он продолжал двигаться, вдалбливая его глубже, пока последние капли не стекли по её бёдрам на пол.
Потом он вышел — резко, оставляя её пустой и опустошённой, — и поднялся, застёгивая брюки.
— Gut, — сказал он Вернеру, вытирая лоб рукавом. — Теперь твоя очередь.
Вернер посмотрел на Варю — на её скорченное на полу тело, на дрожащие плечи,
Вернер посмотрел на Варю — на её скорченное на полу тело, на дрожащие плечи, на белую спину, исчерченную красными полосами от его пальцев, — и перевёл взгляд на Татьяну. Она лежала на кровати, раскинув ноги, ещё влажная после его семени, и смотрела в потолок. Грудь вздымалась часто, живот блестел от пота, а между ног темнело мокрое пятно на скомканной простыне.
— Steh auf, — бросил он Татьяне. Встань.
Она не шевельнулась. Её голубые глаза остались прикованными к трещине в потолке — к тонкой извилистой линии, которая шла от угла к центру, и Татьяна смотрела на неё так, словно это была карта, на которой можно найти мужа.
Вернер подошёл к кровати, взял её за подбородок и повернул лицо к себе. Пальцы сжали челюсть жёстко, но не до боли — так, чтобы она видела его глаза.
— Ты будешь делать, что я скажу, — произнёс он тихо. — Или твоя дочь снова будет кричать. Lauter. Громче, чем сейчас. Понимаешь?
Татьяна сглотнула. Её горло дёрнулось под его пальцами.
— Понимаю, — сказала она одними губами.
— Gut. — Он отпустил её лицо. — Тогда встань. Подойди к дочери.
Татьяна медленно сползла с кровати. Её длинные светлые волосы — те самые, что Вернер приказал распустить, — прилипли к мокрой спине. Она шла к Варе,
Защита диплома