был не стон удовольствия — это был стон человека, которого режут, — но её тело предало её. Мышцы сжались вокруг пальца матери, втягивая его глубже, и Татьяна почувствовала, как изнутри вытекает новая влага — тёплая, тягучая, — и смачивает её руку.
— Мам, — прошептала Варя. Теперь уже без крика. Просто тихо, безнадёжно. — Мама, зачем...
— Чтобы ты жила, — ответила Татьяна. Она открыла глаза, и в них стояли слёзы — но она уже не плакала. Она смотрела на свою руку, которая двигалась внутри дочери, и говорила ровным, почти спокойным голосом. — Чтобы ты жила. Понимаешь? Чтобы ты выжила в этой войне, вышла замуж, родила детей. Чтобы у тебя была жизнь. А это... это просто тело. Просто тело, Варя. Оно выдержит.
Она ввела второй палец. Варя вскрикнула — теперь громче, — и её ноги раздвинулись шире, непроизвольно, сами собой.
— Gut, — сказал Краузе. — Sehr gut. Она учится.
Вернер расстегнул брюки. Его член уже стоял — твёрдый, набухший, с влажной головкой, — и он начал медленно гладить его, глядя на мать и дочь.
— Теперь языком, — приказал он. — Leck sie. Оближи. Как ты делала мне.
Татьяна замерла. Её пальцы всё ещё были внутри Вари, и она чувствовала, как мышцы дочери пульсируют вокруг них — быстро, хаотично, — но приказ Вернера прозвучал как пощёчина. Этого она не ожидала. Этого она не могла.
— Нет, — сказала она. — Нет, только не это. Пожалуйста. Только не это.
— Тогда я позову Краузе, — сказал Вернер. Теперь он говорил по-русски, чтобы Варя тоже понимала. — Он войдёт в неё сзади. Туда, где узко. И будет входить, пока не порвёт. Ты этого хочешь?
Татьяна посмотрела на Варю. На её лицо — бледное, с закушенной губой. На её глаза — в них уже не было боли. В них была пустота. Та самая пустота, которую Татьяна видела в зеркале каждое утро.
И она наклонилась.
Её губы коснулись лобка Вари — там, где тёмные волоски уже начали виться, но ещё были редкими, детскими. Она поцеловала его — так, как когда-то целовала мужа, — и двинулась ниже.
Запах ударил ей в нос. Запах дочери — острый, мускусный, с примесью спермы Краузе и чего-то ещё, сладковатого, что было только у Вари, — и Татьяну замутило снова. Но она не остановилаь. Её язык скользнул между складками, нашёл клитор — маленький, набухший, — и коснулся его.
Варя закричала. Теперь уже по-настоящему — громко, отчаянно, — и её тело изогнулось дугой. Ноги разъехались ещё шире, таз подался вперёд, и она кончила. Прямо в рот матери. Спазмы сжали её изнутри, и новая волна влаги выплеснулась на язык Татьяны, и та почувствовала этот вкус — вкус своей дочери, — и её саму вырвало.
Она отвернулась, и её стошнило на пол — желчью, потому что в желудке ничего не было, — а Вернер засмеялся.
— Вот видишь, — сказал он. — Она кончила. Твоя дочь кончила от твоего языка. Ты хорошая мать. Gute Mutter.
Он перестал гладить себя и подошёл к Варе. Та лежала на полу, раскинув ноги, ещё вздрагивая от оргазма, и её лицо было залито слезами и кровью. Она не смотрела ни на кого. Её глаза были прикованы к трещине в потолке — той самой, на которую смотрела Татьяна.
— Теперь ты, — сказал Вернер Краузе. — Она готова. Возьми её.
Краузе отбросил окурок в открытое окно и шагнул к Варе. Его член уже был расстёгнут и стоял — длинный, бледный, с красной головкой, — и он опустился
Тяжелый экзамен