— Нет, — сказала Татьяна. Она всё ещё стояла на коленях, с желчью на губах, с трясущимися руками. — Нет, я сделала всё. Ты обещал...
— Я обещал, что не позову его, — перебил Вернер. — Я и не зову. Он сам хочет. Nicht wahr, Краузе?
— Ja, — сказал Краузе, приставляя головку ко входу. — Selbst. Сам.
Он вошёл в Варю одним движением — резким, до упора, — и та даже не вскрикнула. Её уже не осталось крика. Она только зажмурилась и вцепилась пальцами в доски пола, царапая их ногтями.
Краузе начал двигаться. Медленно, ритмично, с удовольствием. Каждый толчок вбивал тело Вари в пол, и её спина скользила по дереву, оставляя мокрый след пота. Его пальцы сжимали её бёдра, его дыхание было хриплым, и он говорил что-то по-немецки — слова, которые Татьяна не понимала, но интонация была довольной, сытой.
Вернер подошёл к Татьяне сзади и взял её за волосы. Задрал её голову так, чтобы она смотрела.
— Смотри, — сказал он. — Смотри, что ты сделала. Ты сделала её мокрой. Ты подготовила её. Ты помогла.
Татьяна смотрела. Она видела, как член Краузе входит и выходит из тела её дочери — мокрый, блестящий, — и с каждым движением раздаётся влажный звук. Она видела, как Варя лежит, не шевелясь, уставившись в потолок. Она видела, как Краузе наклоняется и кусает Варю за плечо — в то же место, что и раньше, — и слышала, как он стонет.
— Теперь ты, — сказал Вернер, разворачивая Татьяну к себе. — Встань на четвереньки.
Она повиновалась. Её колени ударились о доски, её ладони упёрлись в пол рядом с лужей собственной рвоты, и она почувствовала, как Вернер задирает её сорочку. Ту самую, что он когда-то подарил ей — белую, кружевную, — и теперь она была мятой, грязной и воняла потом.
Он вошёл в неё сзади. Резко, без предупреждения — его член протолкнулся внутрь, и Татьяна застонала, потому что даже сейчас, даже после всего, её тело ответило. Мышцы сжались вокруг него, привычно, послушно, и она почувствовала, как внутри начинает нарастать то самое тепло — предательское, ненавистное, — от которого она уже не могла убежать.
— Хорошая сука, — сказал Вернер, начиная двигаться. — Gute Hndin. Знает своё место.
Краузе в это время ускорился. Его толчки стали быстрее, жёстче, и Варя вдруг застонала — не от боли, нет, от того самого, ненавистного, что накатывало на неё вопреки всему. Её бёдра начали двигаться навстречу немцу, и она ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать.
— Ja, — выдохнул Краузе. — Ja, komm. Кончай.
И Варя кончила. Снова. Спазмы сжали её изнутри, захлёстывая член Краузе, и он тоже кончил — с громким стоном, изливаясь глубоко в неё, смешивая своё семя с тем, что уже было внутри.
Они кончали одновременно — мать и дочь, — под чужими мужчинами, на грязном полу своего дома, и их крики сплелись в один отчаянный, животный вопль, который, наверное, был слышен на другом конце села.
Первым вышел Краузе. Он встал, застегнул брюки, закурил новую сигарету и вернулся к окну.
— Неплохо, — сказал он. — Но девочку подучи ещё. Слишком тихая.
Вернер не ответил. Он продолжал вбиваться в Татьяну, и теперь его движения были грубыми, почти яростными — он брал её не для удовольствия, а чтобы добить. Чтобы она запомнила. Чтобы каждое движение внутри неё впечаталось в память, как клеймо.
— Ты сделала это, — шептал он, наклоняясь к её уху. — Ты трахала свою дочь ртом. Ты лизала
Виртуальный роман