за меня. Я понимаю. Но от этого не легче. Ни мне. Ни тебе.
Она подтянулась на руках и выползла в горницу. Татьяна осталась в спальне — на коленях, в луже грязи, — и смотрела ей вслед.
В горнице Краузе пил самогон. Вернер сидел за столом, закинув ноги на скамью, и курил. Они не заметили Варю сразу — она ползла по полу, тихо, как змея, — и её рука уже тянулась к брюкам, что валялись под столом.
Но Краузе обернулся.
— О! — Он улыбнулся — той самой лисьей, опасной улыбкой. — Девочка хочет добавки.
Вернер повернул голову. Увидел Варю на полу. Увидел её руку, тянущуюся к брюкам. Увидел — и понял.
Он поднялся — медленно, спокойно, — подошёл к ней и наступил сапогом на её запястье.
— Нет, — сказал он. — Не сегодня.
Варя закричала — от боли, от ярости, от бессилия. Немецкий сапог раздавил её запястье, и она почувствовала, как хрустят кости.
— Там нож, — пояснил Вернер Краузе, наклоняясь и подбирая с пола брюки. Он вытащил из кармана нож — маленький кухонный нож с деревянной ручкой, — и бросил его на стол. — Девочка хотела нас зарезать.
Краузе поднял нож, осмотрел его и хмыкнул.
— Этим? — Он покрутил лезвие в пальцах. — Этим можно только хлеб резать.
— Вот именно, — сказал Вернер. Он наклонился к Варе и взял её за подбородок. — Ты храбрая. Aber dumm. Очень глупая. — Он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу. — Но ничего. Глупость лечится. Болью.
Он выпрямился и повернулся к Краузе.
— Приведи Штайнера. И скажи солдатам — завтра будет развлечение. — Он посмотрел на Варю, что лежала у его ног, держась за раздавленное запястье. — А пока — пусть отдохнёт. Завтра ей понадобятся силы.
Краузе кивнул и вышел. Его шаги простучали по крыльцу, скрипнула калитка, и во дворе раздался лай овчарки.
Вернер поднял Варю с пола — легко, как тряпичную куклу, — и понёс обратно в спальню. Бросил её на кровать, рядом с Татьяной, что всё ещё сидела на полу, не в силах подняться.
— Спите, — сказал он. — Завтра тяжёлый день.
И вышел, прикрыв за собой дверь.
За стеной, в своём доме, Коля стоял у окна. Его лицо было мокрым от слёз, его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони, а его член болезненно стоял в штанах — потому что он всё видел. Он видел каждое движение — мать, что лизала дочь, и дочь, что кричала, и немцев, что смеялись. Он видел и ничего не мог сделать — только стоять и смотреть, захлёбываясь стыдом и ненавистью.
Его пальцы сами собой расстегнули ширинку. Член выпрыгнул наружу — твёрдый, горячий, мокрый на конце, — и Коля начал гладить его, быстро, яростно, ненавидя себя за каждое движение, но не в силах остановиться. Он представлял Татьяну на коленях. Представлял Варю, что изгибается на полу. Представлял их обеих — вместе, сплетённых, мокрых, — и стонал сквозь сжатые зубы, пока его семя не выплеснулось на подоконник.
А за его спиной мать — Елена — лежала на кровати, уставившись в потолок. Она тоже всё слышала. И она знала, что делает её сын у окна. Она слышала его дыхание. Слышала его стон. И ничего не говорила. Просто лежала и смотрела в потолок — в трещину, что идёт от угла до центра.
— Коля, — тихо сказала она. — Иди спать.
— Да, мам, — ответил он, застёгивая брюки. — Сейчас.
Но он конечно же никуда не ушел. Он остался у окна — смотреть, слушать
Мой шеф мой муж