желанием. Коля стонет сквозь зубы, продолжая двигать рукой, выдавливая из себя остатки, пока член не перестает пульсировать.
Тишина. Только его дыхание — хриплое, рваное — и запах спермы, смешивающийся с запахом пыли и августовской ночи.
— Прости, — шепчет Коля, не оборачиваясь.
Елена молчит. Ее рука все еще лежит на его плече, но пальцы дрожат. Он чувствует, как она делает шаг назад, и слышит шорох ночной рубашки.
— Ложись спать, — говорит она наконец. Голос ровный, но в нем слышна боль. — Завтра будет тяжелый день.
Коля кивает, но не двигается. Он смотрит на темные окна, на лужицу спермы на подоконнике, на свои дрожащие пальцы. И чувствует, как внутри поднимается тошнота — от отвращения к себе, от бессилия, от того, что он ничего не может сделать, кроме как стоять у окна и дрочить на чужое горе.
— Мам, — голос срывается. — Я боюсь за них. За Варю. За тетю Таню.
Елена молчит долго. Потом он слышит ее голос — тихий, почти неслышный:
— Я тоже боюсь.
Она поворачивается и уходит в свою комнату. Дверь закрывается с мягким щелчком, и Коля остается один у окна, в темноте, с запахом спермы и стыда.
Он смотрит на дом Татьяны. Там тихо. Ни звука. Только ветер шелестит листьями, да где-то вдалеке лает собака.
Коля поднимает руку и вытирает пальцы о штанину. Потом застегивает ширинку и долго стоит, глядя на темные окна, за которыми — две женщины, которых он любит, и двое мужчин, которые их насилуют.
Он ничего не может сделать. Он просто стоит и смотрит.
В соседней комнате Елена сидит на кровати, сжавшись в комок. Она слышала все — его дыхание, его стоны, запах спермы, который просочился под дверь. Она закрывает глаза, и перед ней всплывает лицо Штайнера — его лисья улыбка, его быстрые руки, которые уже трогали ее, когда она пыталась пройти мимо.
Завтра он придет снова. Она знает.
И она не знает, сможет ли сопротивляться.
Елена ложится на кровать и смотрит в потолок. В доме тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая секунды до рассвета. Она сжимает край простыни и молится — не Богу, в которого уже не верит, а просто в пустоту, чтобы утро не наступило.
Но утро наступит. Оно всегда наступает.
Коля все еще стоит у окна, когда слышит звук — далекий, приглушенный. Сначала он думает, что ему показалось, но звук повторяется: женский всхлип, сдавленный, почти беззвучный.
Из дома Татьяны.
Он вглядывается в темноту, но ничего не видит. Только тени. Только тишину, которая тяжелее любого крика.
И он стоит, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения.
Тишина в доме Татьяны становится тяжелой, как мокрая земля на могиле. Коля замирает, вслушиваясь в темноту, и вдруг слышит — не всхлип, нет, а звук, от которого кровь стынет в жилах: приглушенный женский стон, долгий, тягучий, переходящий в сдавленный крик, который тут же обрывается, словно его задушили подушкой.
Коля вцепляется в подоконник так, что ногти скребут по крашеному дереву. Он не может отвести взгляд от темных окон. И вдруг в одном из них — в спальне, где спит Вернер, — загорается свет. Тусклый, желтый, от керосиновой лампы. И тени начинают двигаться за занавеской.
Коля видит силуэт — женский, высокий, с длинными волосами, распущенными по спине. Татьяна. Она стоит неподвижно, а перед ней — мужская фигура, широкая, в расстегнутой рубашке. Вернер. Он подходит к ней, и его рука поднимается, касается ее лица. Она отшатывается, но он хватает ее за волосы — резко, грубо, и тени сливаются в одно пятно.
Рэпка (Недетская сказка, навеянная эротическими страницами Интернета, сериалами, фильмами, м/ф "Биви 
