как член снова наливается кровью, хотя минуту назад он был мягким, выдохшимся после оргазма. Проклятое тело не слушается — оно хочет смотреть, хочет видеть, хочет знать, что происходит там, за занавеской, где его любовь насилуют снова и снова.
Он расстегивает ширинку дрожащими пальцами. Стыд жжет лицо, но руки двигаются сами, механически, привычно, и член выскальзывает наружу — снова твердый, снова влажный, снова готовый.
В спальне Татьяны тени начинают двигаться быстрее. Вернер толкает ее к кровати — Коля видит, как ее силуэт падает, как взлетают руки, пытаясь удержаться, как мужская фигура нависает сверху, прижимая ее к матрасу. Свет лампы колышется, и тени пляшут на занавеске, как в театре теней — страшном, грязном, от которого нельзя оторваться.
Коля начинает двигать рукой. Медленно, почти не чувствуя собственных пальцев. Он смотрит, как тень Вернера раздвигает ноги Татьяны — широко, грубо, и ее силуэт замирает, а потом начинает дергаться в ритме толчков.
Но он не останавливается. Он не может. Член пульсирует в кулаке, горячий, скользкий от смазки, и Коля представляет, что это он там, на кровати, что это его руки сжимают бедра Татьяны, что это он входит в нее — глубоко, сильно, заставляя ее стонать.
Тени за занавеской ускоряются. Вернер наклоняется, и Коля видит, как его голова опускается к груди Татьяны — он целует ее, кусает, сжимает зубами соски, и ее силуэт выгибается, запрокидывая голову. Коля слышит приглушенный крик — тонкий, жалобный, похожий на вой раненой собаки.
— Тетя Таня, — шепчет Коля, и слезы текут по щекам. — Простите меня, простите...
Но рука двигается быстрее, и он чувствует, как приближается оргазм — горячая волна поднимается откуда-то из живота, сжимает яйца, пульсирует в головке члена. Он хочет остановиться, но не может, и когда тени за занавеской замирают в последнем, долгом толчке, Коля кончает — густая струя спермы вылетает на подоконник, смешиваясь с предыдущей лужей, и он стонет, закусывая губу, чтобы не закричать.
Тишина. Только его дыхание — хриплое, рваное — и запах спермы, густой и соленый, смешивающийся с запахом пыли и августовской ночи.
Коля медленно застегивает ширинку. Пальцы не слушаются, дрожат, и он возится с пуговицей целую минуту, пока не застегивает ее — криво, наспех. Он вытирает мокрые пальцы о штанину и снова смотрит на окна.
Свет в спальне гаснет. Тени исчезают. Только темнота — тяжелая, глухая, как крышка гроба.
Коля стоит у окна, не в силах отойти. Он смотрит на дом Татьяны и чувствует, как внутри поднимается тошнота — от отвращения к себе, от бессилия, от того, что он ничего не может сделать, кроме как стоять и дрочить на чужое горе.
И вдруг — звук. Тонкий, высокий, похожий на скрип половицы. Но не из дома Татьяны — из дома напротив, из дома Елены.
Коля замирает. Он поворачивает голову и смотрит на дверь, ведущую в комнату матери. Она приоткрыта — на ладонь, не больше, и в щель пробивается полоска света. И тень. Чья-то тень движется за дверью.
Коля делает шаг от окна. Ноги ватные, подкашиваются, но он идет — медленно, почти крадучись, к двери матери. Он толкает ее, и она открывается с мягким скрипом.
Елена сидит на кровати. Ночная рубашка спущена с одного плеча, обнажая бледную кожу и ключицу, которая выступает остро, как лезвие ножа. Она смотрит на него — глаза широко раскрыты, в них страх и что-то еще, что Коля не может распознать.
Ипотечный кредит для среднестатистической семьи.