Его пальцы лежат на ее промежности, чувствуя жар, влагу, пульсацию крови под тонкой кожей. Он хочет убрать руку, но не может — тело не слушается, застыло, как парализованное.
— Мам, — шепчет он. — Мам, пожалуйста...
— Пожалуйста? — Елена смеется — горько, страшно. — Ты думаешь, я хочу этого? Ты думаешь, я хочу, чтобы мой сын трогал меня там, где будут трогать чужие мужчины?
Она отпускает его запястье и отступает на шаг. Ночная рубашка падает на место, закрывая тело, и Кля видит, как она дрожит — мелко, крупно, всем телом.
— Иди спать, — говорит она. Голос пустой, мертвый. — Завтра будет тяжелый день.
Коля стоит, не в силах двинуться. Его рука все еще помнит тепло ее тела, влажность, запах — терпкий, женский, чужой. Он смотрит на мать, на ее лицо, залитое слезами, на ее дрожащие плечи, на руки, которые сжимают край ночной рубашки так, что костяшки побелели.
— Мам, — шепчет он. — Я люблю тебя.
Елена замирает. Потом медленно поднимает голову и смотрит на него — глаза красные, опухшие, но в них появляется что-то теплое, что-то живое.
— Я знаю, — говорит она тихо. — Я тоже тебя люблю. Но это не имеет значения. Завтра он придет, и я не смогу отказать.
Она поворачивается и ложится на кровать, спиной к нему. Тело сжимается в комок, колени подтянуты к груди, и она зарывается лицом в подушку, чтобы он не слышал, как она плачет.
Коля стоит в дверях, глядя на мать. В доме тихо — только часы тикают на стене, отсчитывая секунды до рассвета, и где-то вдалеке лает собака. Он чувствует запах спермы на своих пальцах, запах ее тела, запах страха, который пропитал этот дом насквозь.
Он выходит из комнаты и закрывает дверь. Возвращается к окну, смотрит на темные окна дома Татьяны, на свои дрожащие руки, на лужицу спермы на подоконнике.
И он стоит, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения.
Коля стоит у окна, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения. В доме тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая секунды, и где-то вдалеке лает собака. Он смотрит на свои руки — на пальцы, которые все еще помнят тепло материнского тела, влажность, запах. Он подносит руку к лицу и вдыхает — терпкий, женский, чужой и в тоже время такой родной запах, который въелся в кожу.
За спиной слышен шорох простыни. Коля замирает, не оборачиваясь. Он знает, кто это. Он чувствует ее присутствие — тепло, которое исходит от ее тела, запах мыла и пота, который она принесла с собой.
— Ты не спишь, — говорит Елена. Голос тихий, хриплый — она плакала в подушку, но теперь голос сухой, решительный.
— Не могу, — отвечает Коля, не оборачиваясь. — Слишком много мыслей.
Елена подходит ближе. Он слышит ее шаги — босые ноги по деревянному полу, легкие, почти неслышные. Она останавливается в шаге от него, и он чувствует ее дыхание на своей шее — теплое, прерывистое.
— Я тоже не могу, — говорит она. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его руки.
Коля поворачивается. Елена стоит перед ним в ночной рубашке — тонкой, белой, которая просвечивает в лунном свете. Он видит очертания ее тела — стройные бедра, тонкую талию, грудь, которая вздымается от частого дыхания. Волосы распущены — первый раз за два года он видит ее с распущенными волосами, и это кажется неправильным, почти запретным.
Клизма со звездами